Взволнованная неожиданностью этой встречи на вокзале (а она боялась, что ее никто не встретит), Кристин не казалась уже такой измученной, и нервный румянец залил ей щеки. Она тоже страшилась встречи с Эндрю, была взвинчена, жаждала нового примирения. Теперь в ней ожили надежды. Сидя в автомобиле рядом с Коном, она оживленно болтала, украдкой поглядывая на профиль Эндрю, сидевшего впереди.
– Как хорошо очутиться дома! – сказала она, войдя в комнату, и глубоко вдохнула. Затем спросила торопливо и жадно: – А ты скучал по мне, Эндрю?
– Еще бы! Все мы скучали. Правда, миссис Беннет? Правда, Флорри? Кон! Какого черта вы там застряли с багажом?
Он выбежал из комнаты под предлогом помочь Кону, затеял ненужную суету с чемоданами. Потом, прежде чем что-нибудь еще было сказано или сделано, наступило время ехать по визитам. Он настаивал, чтобы они ждали его к чаю. А очутившись в автомобиле, простонал:
– Слава богу, это позади! Она выглядит ничуть не лучше, чем прежде. О ад!.. Но я уверен, она ни о чем не догадалась. А это теперь главное.
Вернулся он поздно, но такой же неестественно веселый и суетливый. Кон был очарован:
– Господи боже мой, да в вас теперь больше жизни, чем когда-либо в прежние годы, Мэнсон, дорогой мой.
Раза два он ловил на себе взгляд Кристин, моливший о каком-нибудь знаке душевной близости. Он видел, что болезнь Мэри ее расстроила, встревожила. В разговоре выяснилось, что она просила Кона телеграфировать Мэри, чтобы она выехала завтра же, если возможно. Кристин высказала надежду, что можно будет немедленно сделать что-нибудь, вернее – все, для Мэри.
Все вышло лучше, чем ожидал Эндрю. Мэри ответила телеграммой, что приедет завтра утром, и Кристин занялась приготовлениями к ее приезду. Суета и возбуждение, царившие в доме, помогли Эндрю скрыть неискренность его веселости.
Но когда приехала Мэри, он вдруг опять стал самим собой. С первого взгляда видно было, что она нездорова. Превратившись за эти годы в высокую, худенькую, слегка сутулую двадцатилетнюю девушку, она поражала тем почти неестественно красивым цветом лица, в котором Эндрю сразу увидел грозное предостережение.
Мэри была утомлена ездой, и хотя ей хотелось посидеть и поболтать с Кристин и Эндрю, которых она была очень рада увидеть снова, ее убедили лечь в постель уже около шести. Когда она легла, Эндрю пошел наверх выслушать ее.
Он оставался наверху не больше четверти часа, и, когда потом спустился в гостиную к Кону и Кристин, лицо его выражало глубокое огорчение.
– Боюсь, тут нет никаких сомнений. Левая верхушка. Луэллин был совершенно прав, Кон. Но не тревожьтесь. У нее первая стадия. Можно кое-что сделать.
– Вы думаете… – сказал Кон уныло и испуганно. – Вы думаете, это излечимо?
– Да. Беру на себя смелость это утверждать. За ней надо постоянно наблюдать, окружить ее наилучшим уходом. – Он хмуро размышлял. – Мне кажется, Кон, что Эберло для нее самое неподходящее место, и туберкулез в первичной стадии дома всегда лечить трудно. Почему бы вам не согласиться, чтобы я устроил ее в больницу Виктории? Доктор Тарэгуд ко мне хорошо относится, и мне, несомненно, удастся поместить ее к нему в палату. А я бы за ней присматривал.
– Мэнсон! – прочувствованно воскликнул Кон. – Вот это истинная дружба! Если бы вы только знали, как эта девочка верит в вас. Если ее кто-нибудь может вылечить, так только вы!
Эндрю сразу же пошел переговорить по телефону с Тарэгудом. Он вернулся через пять минут с известием, что Мэри примут в больницу Виктории в конце недели. Кон заметно повеселел и уже со свойственным ему оптимизмом решил, что лечение в специальной больнице для легочных больных под наблюдением Эндрю и доктора Тарэгуда обещает верное выздоровление.
Два дня прошли в усиленных хлопотах. В субботу, когда Мэри была отвезена в больницу, а Кон сел на поезд в Паддингтоне, Эндрю сохранял еще самообладание, чтобы держать себя по крайней мере подобающим образом. Он еще был способен, уходя в амбулаторию, сжать руку Кристин и беззаботно воскликнуть:
– Приятно опять очутиться вдвоем, Крис! Боже, что это была за неделя!
Это звучало совершенно естественно. Но хорошо, что он не видел лица Кристин. Оставшись одна, она сидела, опустив голову, уронив руки на колени, не шевелясь. В первый день приезда она была полна надежд. Теперь же в ней росло жуткое предчувствие. «О боже милосердный, когда же и как все это закончится?»
Все выше и выше вздымался прилив его успеха, и вечно шумящий, вечно растущий поток, прорвав плотину, непреодолимо нес его вперед.
Связь его с Хэмптоном и Айвори стала еще теснее, еще выгоднее для него. Фридман, уезжая на неделю играть в гольф в Ле-Туке, предложил ему заменять его в отеле «Плаза», а доход разделить пополам. Обычно Фридмана замещал Хэмптон, но с недавнего времени Эндрю подозревал, что отношения между ними испортились.
