– Мне полагался небольшой отпуск, Мэнсон, и, кроме того, у меня кое-какие дела тут, так что жена велела мне собираться и ехать. Видите ли, я работал над изобретением пружины для закрепления ослабевших тормозов. Трудился над этим все ночи напролет. Но черт бы их побрал, никто не хотел и взглянуть на мое изобретение! Ну да ничего, мы его продвинем. Однако это дело не такое важное, как второе. – Кон стряхнул пепел на ковер, и лицо его приняло серьезное выражение. – Слушайте, Мэнсон: тут речь идет о Мэри. Вы, наверное, помните Мэри, потому что, должен вам сказать, она не забывает вас. Она очень плохо себя чувствует в последнее время, совсем неважно. Мы ее водили к Луэллину, но ни черта не вышло, ничем он ей не помог. – Кон вдруг разгорячился, заговорил хриплым голосом. – Представьте себе, Мэнсон, он имел нахальство заявить, что у нее начальная стадия туберкулеза, как будто бы с этим не покончено раз и навсегда в нашей семье с тех пор, как мой дядя Дэн пятнадцать лет тому назад уехал в санаторий. Теперь слушайте, Мэнсон, хотите вы сделать что-нибудь во имя нашей старой дружбы? Мы слыхали, что вы стали большим человеком, ведь в Эберло только и говорят о вас. Не осмотрите ли вы Мэри? Вы не можете себе представить, как эта девочка в вас верит, мы и сами верим – миссис Боленд и я. Ну вот, она мне и говорит: «Сходи к доктору Мэнсону, если его разыщешь. И если он согласен осмотреть нашу девочку, мы ее отправим в Лондон в любое время, когда ему удобно». Ну что же, Мэнсон? Если вы слишком заняты, вам стоит только сказать, и я могу убраться восвояси.
На лице Эндрю выразилось огорчение.
– Не говорите таких вещей, Кон. Разве вы не видите, как я вам рад? И Мэри… бедная девочка… вы знаете, что я сделаю для нее все, все, что смогу.
Не замечая многозначительных появлений в кабинете сестры Шарп, он тратил драгоценное время на разговор с Коном, пока она наконец не выдержала.
– Вас ждут уже пять пациентов, доктор Мэнсон. И вы больше чем на час задержали всех, кому назначено определенное время. Я больше не могу придумывать предлоги, и я не привыкла так обращаться с пациентами.
Даже и после этого Эндрю никак не мог расстаться с Коном и проводил его до двери на улицу, навязывая ему свое гостеприимство.
– Я не намерен вас так скоро отпустить домой, Кон. На сколько времени вы приехали? Три-четыре дня? Отлично. А где вы остановились? В «Вестленде»? Почему бы вам не перебраться ко мне, это же близко. И у нас места сколько угодно. В пятницу вернется Кристин. Она вам будет очень рада, Кон, очень. И мы поболтаем втроем о старых временах.
На другой день Кон со своим мешком перебрался на Чесборо-террас. После вечернего приема они с Эндрю отправились в мюзик-холл. В обществе Кона все доставляло удовольствие. Он охотно смеялся, и смех его сперва отпугивал, а потом заражал соседей. Люди оборачивались и сочувственно улыбались Кону.
– О господи! – Кон ерзал на месте. – Заметили этого парня? С велосипедом!
Во время антракта они стояли в буфете, Кон – сдвинув шляпу на затылок, с пеной на усах, широко расставив ноги в коричневых башмаках.
– Не могу вам передать, какое удовольствие вы мне доставили, Мэнсон! Вы – сама любезность!
Простодушная благодарность Кона заставила Эндрю почувствовать себя грязным лицемером.
Потом они ели бифштекс и пили пиво в «Кадеро». Воротясь домой, развели огонь в камине и уселись беседовать. Они говорили и курили и опять пили пиво, бутылку за бутылкой. Эндрю забыл на время обо всех сложностях своего существования. Нервное напряжение, которого требовала его большая практика, перспективы работы в предприятии Ле-Роя, надежды на выдвижение в больнице Виктории, состояние его вкладов, нежное тело Франсиз Лоренс, страх перед обвиняющим взглядом Кристин – все, все потеряло остроту, отошло на задний план, когда Кон выкрикивал:
– А помните, как мы воевали с Луэллином? Уркхарт и остальные пошли против нас – Уркхарт все тот же и шлет вам привет, – и тогда мы с вами засели вдвоем и выпили все пиво.
Но прошел еще день, и неумолимо приблизился момент встречи с Кристин. Эндрю потащил ничего не подозревавшего Кона в конец перрона, внутренне злясь на то, что недостаточно владеет собой, и видя в Боленде свое спасение. Сердце его билось от болезненного нетерпения, когда поезд подошел к станции. Он пережил потрясающую минуту испуга и раскаяния при виде знакомого худого лица среди толпы чужих, с жадным ожиданием обращенного к нему. Затем все заслонилось усилием изобразить сердечность.
– Привет, Крис! Мне уже казалось, что ты никогда не вернешься. Да-да, посмотри на него. Это Кон, и никто другой! И ни на один день не постарел. Он гостит у нас, Крис. Мы тебе все расскажем по дороге. Автомобиль мой на улице. Ну, хорошо провела время? Ох, что же это я! Зачем ты сама тащишь свой чемодан!
