Он тщательно осмотрел ее. Этот спокойный, безмолвный, в высшей степени добросовестный осмотр был для Эндрю откровением. Стиллман не ублажал больного. Не принимал внушительного вида. Он держал себя совсем не так, как обычно держат себя врачи у постели больного. Он походил на делового человека, занятого разборкой испортившейся машины. Он хотя и пользовался стетоскопом, но больше всего выстукивал пальцами, и казалось, эти ровные тонкие пальцы знают правду о состоянии живых, дышащих, невидимых легочных клеток.
Кончив осмотр, он ничего не сказал Мэри и вызвал Эндрю за дверь.
– Пневмоторакс, – сказал он. – Тут сомнений быть не может. Это легкое давно следовало вывести из употребления. Я сделаю это сразу. Подите скажите ей.
Он пошел приготовить аппаратуру, а Эндрю воротился в палату и сообщил Мэри их решение. Он говорил со всей беспечностью, на какую был способен, тем не менее Мэри заметно встревожилась.
– А это
– Да это такие пустяки, Мэри. Вы не почувствуете ни малейшей боли. Я буду при этом. Буду помогать ему. И присмотрю, чтобы все было хорошо.
Он сначала хотел предоставить Стиллману проделать одному всю процедуру пневмоторакса. Но Мэри была так нервна, так трепетно цеплялась за него, и, кроме того, он чувствовал себя ответственным за ее пребывание здесь. Поэтому он пошел в операционную и предложил свои услуги Стиллману.
Через десять минут все было подготовлено. Когда Мэри привезли, Эндрюс делал ей местную анестезию. Потом стал у манометра, а Стиллман ловко ввел иглу, регулируя в то же время струю стерильного азота, впускаемого в плевру. Аппарат у Стиллмана был замечательный, и сам Стиллман, бесспорно, мастер своего дела. Он очень умело действовал канюлей[21], двигая ее вперед, и, устремив глаза на манометр, ожидал окончательного «скачка», который возвестит о проколе пристеночной плевры. У него был собственный метод предупреждения эмфиземы.
После первого сильного волнения страх Мэри постепенно рассеялся. Она с большим доверием позволяла все проделывать над собой и в конце улыбнулась Эндрю, совсем уже успокоенная. Когда ее привезли обратно в ее палату, она сказала:
– Вы были правы. Это пустяк. Как будто мне ничего не делали.
– Ничего? – Эндрю поднял одну бровь, потом засмеялся. – Вот как надо делать операции – без суеты, чтобы у человека не было ощущения, что с ним происходит что-то страшное. Хорошо, если бы все операции можно было так проделывать. Ну, как бы там ни было, а мы ваше легкое сдавили, теперь оно отдохнет. А когда опять начнет дышать, поверьте мне, оно будет здорово.
Глаза Мэри остановились на нем, потом, оглядев уютную палату, устремились в окно, из которого открывался вид на долину.
– А мне тут нравится… Он не старается быть ласковым, этот мистер Стиллман, но чувствуется, что он славный. Как вы думаете, можно мне попросить чая?
Было уже около семи часов, когда Эндрю уехал из «Бельвью». Он задержался дольше, чем думал, разговаривая со Стиллманом на нижней веранде, наслаждаясь прохладой и спокойной беседой. Уезжал он с удивительным ощущением ясного спокойствия. Этим он обязан был Стиллману. Обаяние его личности, его уравновешенность, его равнодушие к обыденным сторонам жизни благотворно влияли на бурную натуру Эндрю. Кроме того, теперь он был спокоен за Мэри. Своему первому шагу – слишком поспешному отправлению ее в устаревшую больницу – он противопоставил все то, что сделано было для нее сегодня. Это трудно было организовать, стоило ему больших хлопот. Хотя он не говорил со Стиллманом относительно платы, он понимал, что цены «Бельвью» Кону не по карману и, следовательно, уплатить придется ему, но все это были мелочи по сравнению с наполнявшим его чудесным сознанием победы. Впервые за много месяцев он чувствовал, что сделал сегодня нечто настоящее. Это было начало искупления.
Он ехал медленно, наслаждаясь вечерней тишиной. Миссис Шарп сидела позади, но молчала, и, занятый своими мыслями, он почти забыл о ней. Когда они приехали в Лондон, он вспомнил о ней, спросил, куда ее отвезти, и, получив ответ, высадил ее у станции подземки «Ноттинг-Хилл». Он рад был избавиться от этой женщины. Она хорошо знала свое дело, но у нее был жуткий характер. И к Эндрю она всегда питала антипатию. Он решил завтра отослать ей по почте месячное жалованье, чтобы больше ее не видеть.
Когда он добрался до Паддингтон-стрит, настроение у него изменилось. Ему всегда тяжело было проходить мимо лавки Видлера. Уголком глаза он видел вывеску «Обновление». Один из подмастерьев опускал железные шторы. В этом простом действии Эндрю увидел что-то символическое, дрожь пробежала по его телу. Угнетенный, приехал он на Чесборо-террас и, поставив автомобиль в гараж, вошел в дом со странной тяжестью на сердце.
Кристин весело выбежала в переднюю ему навстречу. Глаза ее сияли от радости.
