Последовало молчание. Айвори опустил глаза и опять принялся за еду. Но под этим спокойствием крылась свирепая радость. Айвори не мог простить Мэнсону его последнего замечания после операции Видлера. Не отличаясь чувствительностью, Айвори был адски самолюбив, как человек, знающий свое слабое место и ревниво скрывающий его от чужих глаз. В глубине души он знал, что плохой хирург. Но никто еще не говорил ему этого с такой резкостью, как Мэнсон, не давал ему почувствовать в полной мере его невежество. И за эту горькую истину он возненавидел Мэнсона.
Хэмптон и Фридман несколько минут разговаривали между собой, пока Айвори не поднял голову. Тон его был бесстрастен.
– Не можете ли вы узнать адрес этой сестры милосердия?
Фредди прервал разговор и уставился через стол на Айвори:
– Конечно могу.
– Мне кажется, – хладнокровно размышлял вслух Айвори, – что тут следует что-нибудь предпринять. Между нами говоря, Фредди, у меня до сих пор не было времени особенно заниматься вашим Мэнсоном, но то, что я услышал, уже переходит всякие границы. Я говорю из чисто этических соображений. Только на днях Гэдсби как раз говорил со мной об этом Стиллмане. О нем начинают шуметь газеты. Какой-то невежественный болван с Флит-стрит составил список бесспорных случаев исцеления Стиллманом больных, от которых отказались врачи. Знаете, эти обычные басни. Гэдсби здорово взбешен. Кажется, Крэнсон одно время лечился у него, раньше чем обратился к этому шарлатану… Да… Что же будет, если и врачи-профессионалы начнут поддерживать этого мерзкого чужака? Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится. И я намерен немедленно переговорить с Гэдсби. – Он подозвал официанта. – Узнайте, здесь ли сейчас доктор Морис Гэдсби. Если нет, скажите швейцару, чтобы он узнал по телефону, дома ли он.
Хэмптону сразу стало не по себе. Он не был злопамятен и не питал никакой вражды к Мэнсону, которого всегда любил по-своему, поверхностно и эгоистично. Он пробормотал:
– Меня в это дело не впутывайте.
– Не будьте ослом, Фредди. Что же, вы допустите, чтобы этот субъект безнаказанно обливал нас грязью, а ему все сходило с рук?
Лакей воротился с известием, что доктор Гэдсби дома. Айвори поблагодарил его.
– Боюсь, в бридж мне уже сегодня не удастся поиграть, друзья. Разве только, если Гэдсби окажется занят.
Но Гэдсби оказался свободен, и в этот вечер Айвори побывал у него. Они не были близкими друзьями, но достаточно хорошими знакомыми, так что хозяин поставил на стол свой почти самый лучший портвейн и коробку приличных сигар. Знал или нет доктор Гэдсби о репутации Айвори как врача – он, во всяком случае, был осведомлен о положении, которое Айвори занимал в обществе, а этого было достаточно, чтобы Морис Гэдсби, жаждавший успехов в свете, предупредительно отнесся к нему.
Когда Айвори упомянул о цели своего визита, Гэдсби не понадобилось притворяться: он действительно был живо заинтересован. Он нагнулся вперед, устремив маленькие глазки в лицо Айвори, и внимательно слушал то, что рассказывал гость.
– Ах, черт побери! – воскликнул он с несвойственной ему горячностью, когда тот закончил. – Я этого Мэнсона знаю. Он короткое время служил у нас в Горнозаводском комитете патологии труда, и, уверяю вас, мы были очень рады, когда от него избавились. Это человек совершенно не нашего круга, манеры у него хуже, чем у любого рассыльного. И неужели вы серьезно говорите, что он увез из Виктории больную? Это, верно, кто-нибудь из больных Тарэгуда. Посмотрим, что скажет на это Тарэгуд! И передал ее Стиллману?
– Более того, он сам помогал Стиллману при операции.
– Если это правда, – осторожно заметил Гэдсби, – то это уголовное дело.
– Видите ли, – Айвори сделал приличную случаю паузу, – такова и моя точка зрения. Но я воздерживаюсь от каких-либо выступлений против него, так как одно время я был с этим господином знаком ближе, чем вы. Мне бы не хотелось подавать заявление от своего имени.
