– Нет-нет, я только мимоходом зашел. – И продолжал чуть не с отчаянием: – Вам, должно быть, сильно недостает Гарри?
– Да, конечно, особенно вначале недоставало. Но просто удивительно, – она даже улыбнулась, говоря это, – как со всем свыкаешься.
Он сказал торопливо, смущенно:
– Я себя упрекаю… Все это случилось так неожиданно для вас, и я часто думал, что вы, верно, меня считаете виноватым.
– Вас – виноватым? – Она покачала головой. – Да за что же? Вы сделали все, даже лечебницу рекомендовали и самого лучшего хирурга…
– Но, видите ли, – настаивал он хрипло, чувствуя, как цепенеет от холода все тело, – если бы вы поступили иначе, если бы Гарри лег в больницу, то, быть может…
– Я не могла поступить иначе, доктор. Мой Гарри получил все самое лучшее, что можно было достать за деньги. Даже похороны. Жаль, что вы не видели, какие были венки! А вас осуждать! Да я сколько раз говорила вот в этой самой лавке, что для Гарри нельзя было выбрать доктора умнее, добрее и лучше вас.
Она продолжала говорить, и Эндрю уже было ясно, что, хотя он только что сделал прямое признание, эта женщина никогда ему не поверит. Она утешалась иллюзией, что смерть Гарри была неизбежна и для него было сделано все, что можно. Было бы жестокостью отнять у нее эту веру, которая так ее поддерживала. И Эндрю, помолчав, сказал:
– Очень рад, что повидал вас, миссис Видлер. Я нарочно для этого зашел.
Он пожал ей руку, простился и вышел.
Это свидание не только не успокоило и не утешило его – он почувствовал себя еще несчастнее. Чего он ожидал? Прощения в духе лучших литературных традиции? Осуждения? Он с горечью подумал, что теперь миссис Видлер, вероятно, будет о нем еще более высокого мнения, чем прежде. Бредя обратно по грязным улицам, он вдруг ощутил уверенность, что непременно завтра проиграет дело. Уверенность эта росла с ужасающей быстротой.
Неподалеку от его гостиницы, на тихой боковой улице, он прошел мимо открытых дверей какой-то церкви. Повинуясь внезапному побуждению, он остановился, повернул обратно и вошел. В церкви было темно, пусто и тепло. Казалось, служба недавно закончилась. Эндрю эта церковь была незнакома, но ему было все равно. Он сел на последнюю скамью и вперил неподвижный усталый взгляд в темный свод за хорами. Он вспоминал, как Кристин, когда они отошли друг от друга, стала вдруг набожна. И он никогда не бывал в церкви, а вот теперь зашел в эту, незнакомую. Людей сюда приводило горе, здесь люди приходили в себя, здесь они обращались к Богу.
Так он сидел, склонив голову, как человек, отдыхающий в конце путешествия. Его мысли текли неспешно, но он не молился, а изливал в тоске свою душу. Господи! Не позволяй им исключить меня. О Боже! Не позволяй им исключить меня. Погруженный в размышления, он просидел в церкви с полчаса, потом встал и пошел прямо в гостиницу.
Он заснул тяжелым сном, но наутро проснулся с еще более острым ощущением тошнотворного страха. Когда одевался, руки у него немного дрожали. Он бранил себя мысленно за то, что поселился в этой гостинице, где все напоминало ему о тех днях, когда он приезжал держать экзамен. То, что он сейчас испытывал, было очень похоже на волнение перед экзаменом, но во сто раз сильнее.
Энрю спустился к завтраку, но кусок не лез ему в горло. Дело было назначено на одиннадцать часов, и Хорнер просил его прийти пораньше. Он рассчитал, что до Холлэм-стрит не больше двадцати минут езды, и просидел до половины одиннадцатого в гостиной отеля, делая вид, что читает газеты. Когда же он наконец выехал, его такси надолго застряло в ряду других из-за какой-то задержки движения на Оксфорд-стрит. Когда он добрался до здания Медицинского совета, пробило одиннадцать часов.
Он поспешил в зал совета и только смутно успел заметить, что зал большой, что за высоким столом уже расположились все члены совета, а на председательском месте – сэр Дженнер Халлидей. Эндрю остановился в дальнем конце зала, где уже сидели все участники процесса с видом актеров, ожидающих своего выхода. Здесь были Хорнер, Мэри Боленд с отцом, сестра Шарп, доктор Тарэгуд, мистер Бун, палатная сестра Майлс из больницы Виктории. Эндрю обвел глазами весь ряд. Затем торопливо сел подле Хорнера.
– Я, кажется, просил вас прийти пораньше, – сказал адвокат недовольным тоном. – Первое дело уже заканчивается. Опоздать на заседание совета было бы фатально.
Эндрю ничего не ответил. Хорнер был прав – председатель уже читал приговор по предыдущему делу. Приговор был неблагоприятный: исключение из состава врачей. Эндрю не мог отвести глаз от осужденного, виновного в каком-то неблаговидном поступке. Это был жалкий, обтрепанный субъект, вид которого говорил о тяжелой борьбе за существование. Выражение полнейшей безнадежности на лице этого человека, осужденного высоким собранием его коллег, пронизало Эндрю дрожью.
Но он не успел ни о чем подумать, только почувствовал мимолетный порыв сострадания. В следующую минуту вызвали его. Со сжавшимся сердцем слушал он, как читали официальное обвинительное заключение.
