Прошла зима. Эндрю вовсю занимался новой работой – своими исследованиями результатов вдыхания каменноугольной пыли, которые он начал с систематического наблюдения за состоянием здоровья всех шахтеров угольных копей, состоявших в списке его пациентов. Вечера они с Кристин проводили вдвоем и были счастливее прежнего. Кристин помогала ему переписывать заметки, сидя у веселого огня камина (единственной привилегией врачей этого района было то, что у них всегда имелся большой запас дешевого угля), когда он возвращался с вечернего приема в амбулатории. Они часто вели долгие беседы, и во время этих бесед Эндрю просто поражался образованности и начитанности Кристин, хотя она никогда не выставляла их напоказ. Кроме того, он только теперь разглядел в ней ту утонченность инстинктов, ту внутреннюю интуицию, благодаря которой она так хорошо разбиралась в литературе, в музыке, так верно судила о людях.
– Черт побери, а ведь я только теперь начинаю узнавать свою жену! – говорил он шутливо. – Чтобы ты не слишком возгордилась, мы сейчас урвем полчаса на пикет, и я тебя обыграю. – Играть в пикет они научились у Вонов.
Когда дни стали длиннее, Кристин, ничего не говоря мужу, принялась расчищать сад вокруг дома. У Дженни, их служанки, имелся один-единственный родственник, которым она весьма гордилась, – старый инвалид-шахтер. И он за плату в десять пенсов в час согласился помогать Кристин. Однажды в мартовский день, переходя через ветхий мостик, Мэнсон увидел их внизу у ручья, где они энергично штурмовали засорявшие его груды ржавых консервных банок.
– Эй, вы, там, внизу! – крикнул он с мостика. – Что вы делаете? Распугаете мне всю рыбу!
Кристин в ответ на его насмешки только тряхнула головой:
– Погоди, увидишь!
Через две-три недели вся сорная трава была выполота, запущенные дорожки расчищены. Дно ручейка было чисто, берега приведены в порядок. У входа в долину из валявшихся вокруг камней были сложены искусственные скалы. Садовник Вонов Джон Робертс часто приходил в «Вейл Вью», принося луковицы и черенки, давая советы. Кристин с настоящим торжеством привела Эндрю за руку к клумбам, чтобы показать первый нарцисс.
В последнее воскресенье марта неожиданно, без предупреждения, приехал их навестить Денни. Они приняли его с распростертыми объятиями, осыпав градом восторженных приветствий. Видеть опять эту приземистую фигуру, это красное лицо со светлыми бровями доставляло Мэнсону истинную радость. Показав ему свои владения, накормив всем, что только у них имелось, они усадили его в самое мягкое кресло и настойчиво потребовали новостей.
– Пейджа уже нет, – сообщил Денни. – Бедняга умер месяц тому назад, после второго кровоизлияния. И хорошо сделал, что умер. – Он достал свою трубку, щуря глаза с привычным выражением циничной насмешки. – А Блодуэн и ваш приятель Рис, по-видимому, намерены сочетаться законным браком.
– Подходящая пара, – сказал Эндрю с необычной для него горечью. – Бедный Эдвард!
– Да, Пейдж был славный малый. Хороший старый врач-практик, – сказал задумчиво Денни. – Вы знаете, я ненавижу самое это название и все, что с ним связано. Но Пейдж делал честь своей профессии.
Наступило молчание. Все трое думали об Эдварде Пейдже, который все те годы тяжелого труда, что он провел в Блэнелли, среди куч шлака, мечтал о Капри, о его птицах и жарком солнце.
– А у вас какие планы, Филип? – наконец спросил Эндрю.
– Право, еще не знаю… Я что-то заскучал, – сухо усмехнулся Денни. – В Блэнелли все кажется иным с тех пор, как вы оба оттуда сбежали. Пожалуй, прокачусь за границу. Поищу места судового врача, если только меня захочет взять какой-нибудь паршивый грузовой пароходишко.
Эндрю молчал, опечаленный мыслью о том, что этот способный человек, подлинно талантливый хирург, сознательно тратит понапрасну свою жизнь, с каким-то садизмом разрушая самого себя. Но действительно ли жизнь его разрушена? Кристин и Эндрю часто говорили о Филипе, пытаясь разрешить эту загадку. Они слышали, что Денни был женат на женщине, принадлежавшей к более высокому кругу, чем он, и она пыталась заставить его приспосбиться к условиям врачебной практики в той среде, где не создашь себе репутации, делая блестящие операции четыре дня в неделю, если не будешь охотиться остальные три дня. После того как Денни ради жены пять лет терпел эту жизнь, она отплатила ему тем, что бросила его ради случайной связи с другим. Неудивительно, что Денни зарылся в глуши, презирал условности и ненавидел ортодоксальный уклад жизни. Но, может быть, наступит день, когда он вернется к нормальной жизни.
Они проговорили до вечера, и Филип остался до последнего поезда. Он с интересом слушал рассказ Эндрю об условиях работы в Эберло. Когда Эндрю, негодуя, заговорил о вычетах из заработка младших врачей в пользу Луэллина, сказал со странной усмешкой:
– Думаю, вы недолго будете с этим мириться.
