Таковы были успехи Эндрю к тому дню в конце июня, когда Кристин воротилась и бросилась ему на шею:
– Как хорошо опять очутиться дома!.. Да, я хорошо провела время, но… право, не знаю… и ты так побледнел, милый! Наверное, Дженни тут морила тебя голодом!
Отдых пошел ей на пользу. Она чувствовала себя хорошо, и на щеках ее цвел нежный румянец, но ее тревожил Эндрю: у него не было аппетита, он каждую минуту лез в карман за сигаретами.
Она спросила серьезно:
– Сколько времени будет продолжаться эта твоя исследовательская работа?
– Не знаю. – Это было на следующий день после ее приезда; шел дождь, и Эндрю был в неожиданно дурном настроении. – Может быть, год, а может быть, и пять.
– Так слушай, Эндрю. Я вовсе не собираюсь читать тебе проповедь. Хватит и одного проповедника в семье, но не находишь ли ты, что раз эта работа так затягивается, тебе следует работать планомерно, вести правильный образ жизни, не засиживаться по ночам и не изводить себя?
– Ничего со мной не будет.
Но в некоторых случаях Кристин бывала удивительно настойчивой. Она велела Дженни вымыть пол в «лаборатории», поставила туда кресло, разостлала коврик перед камином. В жаркие ночи здесь было прохладно, от сосновых половиц в комнате стоял приятный смолистый запах, к нему примешивался запах эфира, который Эндрю использовал при работе. Здесь Кристин сидела с шитьем или вязаньем, пока Эндрю работал за столом. Согнувшись над микроскопом, он совершенно забывал о ней, но она была тут и поднималась с места ровно в одиннадцать часов:
– Пора ложиться.
– Ох, уже! – восклицал он, близоруко щурясь на нее из-за окуляра. – Ты ступай наверх, Крис. Я приду через минуту.
– Эндрю Мэнсон, если ты полагаешь, что я пойду наверх одна…
Последняя фраза превратилась у них в излюбленную поговорку. Оба шутя употребляли ее при всяком удобном случае, разрешая ею все споры. Эндрю не в силах был противостоять ей. Он вставал смеясь, потягивался, убирал стекла и препараты.
В конце июля сильная вспышка ветряной оспы в Эберло прибавила ему работы, и третьего августа у него оказался особенно длинный список больных, которых нужно было навестить, так что он начал обход сразу после утреннего амбулаторного приема, а в четвертом часу дня, когда он поднимался по дороге к «Вейл Вью», утомленный, торопясь поесть и выпить чая, так как сегодня пропустил завтрак, он увидел у ворот своего дома автомобиль доктора Луэллина.
Присутствие здесь этого неподвижного предмета заставило Эндрю внезапно вздрогнуть и поспешить к дому. Сердце его сильно забилось от мелькнувшего подозрения. Он взбежал по ступеням крыльца, рванул входную дверь и в передней наткнулся на Луэллина. С нервной стремительностью посмотрев ему в лицо, он проговорил, заикаясь:
– Привет, Луэллин. Я… я не ожидал увидеть вас здесь так скоро.
– Да, и я тоже, – ответил Луэллин.
Эндрю улыбнулся:
– Так почему же?..
От волнения он не мог найти других слов, но вопросительное выражение его веселого лица говорило достаточно ясно.
Но Луэллин не улыбнулся в ответ. После очень короткого молчания он сказал:
– Пройдемте сюда на минутку, мой дорогой. – Он потянул Эндрю за собой в гостиную. – Мы все утро пытались вас разыскать.
Поведение Луэллина, его нерешительный вид, непонятное сочувствие в голосе пронизали Эндрю холодом. Он пролепетал:
– Что-нибудь случилось?
Луэллин посмотрел в окно, на мост, словно ища самых осторожных, добрых слов для объяснения. Эндрю не мог больше выдержать. Он едва дышал, ему давила сердце жуткая неизвестность.
– Мэнсон, – начал Луэллин мягко, – сегодня утром… когда ваша жена проходила по мосту, одна гнилая доска сломалась. С ней все благополучно, вполне благополучно. Но, к сожалению…
Эндрю понял все раньше, чем Луэллин закончил. Острая боль резанула его по сердцу.
– Вам, может быть, будет приятно знать, – продолжал Луэллин тоном спокойного сострадания, – что мы сделали все необходимое. Я сразу же приехал, привез сестру из больницы, и мы пробыли здесь весь день…
Наступило молчание. Эндрю всхлипнул раз, потом другой, третий. Закрыл лицо рукой.
– Полноте, дорогой друг, – уговаривал его Луэллин. – Кто мог предвидеть такой случай? Ну, прошу вас, перестаньте. Подите наверх и утешьте жену.
С опущенной головой, держась за перила, Эндрю пошел наверх. Перед дверью спальни он остановился, едва дыша, потом, спотыкаясь, вошел.
К 1927 году у доктора Мэнсона в Эберло была уже достаточно солидная репутация. Практика у него была не слишком большая, список пациентов численно не очень увеличился с тех первых тревожных дней его появления в городе. Но каждый человек из этого списка глубоко верил в своего доктора. Он прописывал мало лекарств. Он имел даже неслыханную привычку отговаривать больных принимать лекарства, но уж если он какое-нибудь лекарство рекомендовал, то прописывал его в потрясающих дозах. Нередко можно было видеть, как Гедж, горбясь, шел через приемную с каким-нибудь рецептом в руках.
– Как это понять, доктор Мэнсон?
