Чаепитие прошло очень весело. Кон был в превосходном настроении и весь полон мыслями о своем сооружении: «Вы его не узнаете, когда я еще немного его подкрашу». Миссис Боленд рассеянно выпила шесть чашек крепкого черного чая. Дети начали с шоколадных пряников, а закончили дракой из-за последнего кусочка хлеба. Они очистили все тарелки на столе.
После чая Мэри ушла мыть посуду – она настояла на этом, уверяя, что у Кристин усталый вид, – а Эндрю взял у миссис Боленд малыша и стал играть с ним на коврике у камина. Это был самый толстый ребенок из всех виденных им когда-либо, настоящий рубенсовский младенец, с подушечками жира на ножках и ручках и громадными глазами, со священной серьезностью глядевшими на мир божий. Он упрямо пытался сунуть палец себе в глаз, и всякий раз, когда ему это не удавалось, на его личике появлялось выражение глубокого удивления. Кристин сидела, праздно сложив руки на коленях, и смотрела, как муж играет с малышом.
Но Кон и его семейство не могли оставаться долго в «Вейл Вью». На дворе уже темнело, а Кона беспокоил недостаточный запас бензина, и он питал некоторые сомнения, которые предпочел не высказывать вслух, относительно исправности своих сигнальных фонарей. Когда они собрались уходить, он предложил хозяевам:
– Выйдите и посмотрите, как мы будем отъезжать.
Снова Эндрю и Кристин стояли у ворот, а Кон усаживал в автомобиль свое потомство. Несколько раз покачнувшись, машина наконец поддалась, и Кон, победоносно кивнув Эндрю и Кристин, натянул рукавицы и лихо заломил котелок. Затем гордо воссел на переднем месте.
В этот момент сооружение Кона треснуло, и кузов, кряхтя, осел. Перегруженный семейством Боленд, автомобиль медленно свалился на землю, подобно вьючному животному, издыхающему от переутомления. На глазах у ошеломленных Эндрю и Кристин колеса вывернулись наружу, послышался шум разлетавшихся частей, ящик изверг из себя все инструменты – и корпус, как лишенное конечностей тело, упокоился на мостовой. Минуту назад это был автомобиль, теперь – ярмарочная гондола. В передней половине остался Кон, все еще сжимавший руль, в задней – его жена, прижимавшая к себе ребенка. Рот миссис Боленд широко раскрылся, ее мечтательные очи загляделись в вечность. На ошеломленное лицо Кона без смеха невозможно было смотреть.
Эндрю и Кристин так и прыснули. Раз начав, они уже не могли остановиться. Они хохотали до упаду.
– Господи, Твоя воля! – произнес Кон, потирая голову, и выбрался из автомобиля. Убедившись, что никто из детей не пострадал, что миссис Боленд, бледная, но, как всегда, безмятежная, сидит на месте, он принялся осматривать повреждения, оторопело размышляя вслух. – Саботаж! – объявил он наконец, осененный неожиданной идеей, уставясь на окна напротив. – Ясно, что кто-нибудь из этих чертей мне ее испортил.
Но затем лицо его просияло. Он взял ослабевшего от смеха Эндрю за плечо и с меланхолической гордостью указал на смятый кожух, под которым мотор все еще слабо и конвульсивно бился:
– Видите, Мэнсон? Он еще работает!
Кое-как они сволокли обломки на задний двор, и семейство Боленд отправилось домой пешком.
– Ну и денек! – воскликнул Эндрю, когда они наконец обрели покой. – Я до смерти не забуду, какое лицо было у Кона!
Оба некоторое время молчали. Потом Эндрю, повернувшись к Кристин, спросил:
– Весело тебе было?
Она ответила странным тоном:
– Мне было приятно наблюдать, как ты возился с малышом Болендов.
Он посмотрел на нее в недоумении:
– Почему?
Но Кристин не смотрела на него.
– Я пыталась весь день сказать тебе… Ох, милый, неужели ты не можешь догадаться?.. Я нахожу в конце концов, что ты вовсе не такой уж замечательный врач!
Снова весна. За ней начало лета. Садик в «Вейл Вью» походил на сплошной ковер нежных красок, и шахтеры, возвращаясь с работы домой, часто останавливались полюбоваться на него. Украшали садик больше всего цветущие кусты, посаженные Кристин прошлой осенью. Теперь Эндрю не позволял ей работать в саду.
– Ты создала этот уголок, – говорил он ей внушительно, – и теперь сиди себе в нем спокойно.
Больше всего Кристин любила сидеть на краю маленькой долины, куда долетали брызги и слышен был успокоительный говор ручья. Росшая над лощинкой ива закрывала ее от домов наверху. Сад же в «Вейл Вью» имел один недостаток: он был весь открыт взорам соседей. Стоило только Кристин и Эндрю усесться где-нибудь подле дома, как во всех выходивших на улицу окнах напротив появлялись головы и начиналось громкое перешептывание: «Эге! Как мило! Поди сюда, Фанни, посмотри: доктор и его миссис греются на солнышке!» Как-то раз, в первые дни после их приезда сюда, когда они сидели на берегу ручья и Эндрю обнял рукой талию Кристин, он увидел блеск стекол бинокля, направленного на них из гостиной старого Глина Джозефа… «Черт возьми! – гневно выругался Эндрю. – Старый пес наставил на нас свой телескоп!»
Но под ивой они были укрыты от чужих глаз, и здесь Эндрю излагал свои взгляды:
