Если учесть, что у того, кто передо мной, конечности по всей видимости абсолютно целы, значит речь про остальных, которых, кстати, я сегодня не видела.
— А ещё вы были вооружены, — напоминаю и об этом.
Каан морщится, словно мои слова причиняют боль. И я цепляюсь за это, продолжая давить дальше:
— Все видели это. Я в том числе. Может, других купить вы и можете, но не меня. Это была самооборона.
— В самом деле? — криво ухмыляется Каан. — Один свидетель против тридцати — ничто, вредина, если ты вдруг не понимаешь. Тем более, ты — предвзята. Никто тебе не поверит, — склоняется над столом ко мне ближе.
Вспыхнувшее раздражение я подавляю. Как и все свои опасения в том, что не так уж он и не прав. По той части, где такие, как он, могут сделать и не такое. И ведь прокатит. Не раз прокатывало. За годы обучения в школе «Бахчешехир» безотказно закапывали выбранную жертву и за меньшее, с куда менее значимыми обстоятельствами.
— А если ты вдруг забыла, напомню: мой дед работает в Генеральной прокуратуре Анкары. Отец Арды — губернатор Газиантепа. Дядя Кагана — президент Ассоциации промышленников Турции, — перечисляет имена своих сообщников, участвующих в драке, тем самым лишь подтверждая мои мысли.
Становится по-настоящему дурно...
Нет, не потому, что он говорит о том, о чём я якобы не помню. Помню. Очень чётко. Как и имею представление о том, на что все эти люди способны. Потому и сижу сейчас здесь перед ним. Сижу и понимаю, насколько серьёзно он настроен, сколько злобы и обиды в нём. Не остановится.
Если только не…
— А давай ты просто скажешь, чего ты хочешь, чтобы это всё прекратилось? — завершаю мысль уже вслух.
Где-то на задворках сознания мелькает предостережение о том, что слишком громкими словами я бросаюсь. Тогда, на яхте, перед Адемом Эмирханом, было не столь опасно и опрометчиво исполнять нечто схожее. Теперь же я могу за это действительно больно расплатиться.
И расплачиваюсь…
— Чего я хочу? — прищуривается Каан, придвигается ещё ближе. — А то ты сама не знаешь?
Между нами всё ещё стол. И я успокаиваю себя этим фактом. Пусть с некоторыми усилиями, но остаюсь с такой же выпрямленной спиной, ни на дюйм не шелохнувшись. И даже не вздрагиваю, когда он перехватывает мою руку, крепко сжимая за запястье.
— То, чего я хочу, я в любом случае получу, — продолжает, понизив голос, проговаривая сквозь зубы, сдавливая свою хватку сильнее. — Раз уж уговоры не помогают, значит поступим иначе. Твой опекун отправится за решётку, а ты останешься со мной. Как тебе такое? — вместе со словами меня саму притягивает к себе ближе.
Мне больно. И противно. Но я уговариваю себя не поддаваться. Раз за разом разочаровываться в этом человеке — тоже наша с ним своеобразная традиция.
— Ты опять бредишь, Каан, — только и говорю.
Хочу забрать свою руку, но он не позволяет. Чашка кофе жалобно звякает о блюдце, когда я задеваю её локтем в тщетной попытке освободиться.
— Может быть, — усмехается на удивление добродушно он. — Но это не отменяет тот факт, что ты всё равно будешь со мной. Пусть не сейчас. Позже. Даже если пока думаешь, что не хочешь, — сверлит меня взглядом, полным жестокой решимости. — Захочешь, Асия. Я тебе не оставлю выбора. Избавлюсь ото всех, кто к тебе приблизится. Уясни это себе. Всё то, что я сказал тебе тогда, перед тем, как тебя забрал твой опекун-извращенец, не изменится. Ты — моя. Ничьей другой ты не будешь.
Да, он точно спятил!
А я…
У меня даже слов нет, чтобы выразить всё то, что я могла бы передать ему в ответ. Даже матерных.
— Но раз уж ты пришла, я могу упростить задачу. Нам обоим. Мы можем пойти длинным путём. Тем, который я тебе обозначил. Или коротким. Более лёгким. Для тебя, — тянет меня на себя ещё сильнее. — Я отзову заявление. Улажу вопрос со всеми ребятами. Твоего опекуна отпустят. Если ты выйдешь за меня. Завтра же.
Слова у меня так и не подбираются. А боль в районе запястья становится настолько жгучей и невыносимой, что с губ срывается не менее болезненное шипение.
— Отпусти… — выдавливаю из себя сквозь зубы.
Чашка вновь жалобно звякает. Этот звон отражается в моих ушах порцией новой боли. И я далеко не сразу разбираю голос поспешившего на помощь официанта.
— Что вы делаете? — восклицает заметивший происходящее служащий ресторана. — Разве так можно? Прекратите немедленно! — требует, поравнявшись с нашим столиком.
Почти верю в то, что это сработает.
Не станет же Каан драться ещё и с ним?
Он и не стал.
— Сгинь! — отмахивается, как от надоедливой мухи, даже не обернувшись в его сторону.
Хватка на моём запястье, если и слабеет, то не настолько, чтобы я могла вернуться в нормальное положение, а не так, как сейчас — полулёжа грудью среди аккуратно разложенных салфеток и столовых приборов, завёрнутых в другие салфетки. Да и пришедшая помощь тоже оказывается так себе. Кроме первых реплик, больше ничего не происходит. Разве что…
— Пошёл вон! — повышает голос Каан.
Официант, в отличие от меня, позорно вздрагивает.
И да, млин, в самом деле сваливает!
