Ведь не только я сама, мужчина тоже хранит молчание. Вынимает из кармана брюк ключик, с помощью которого освобождает меня от оков, а после аккуратно подбирает оставшуюся на пороге часть подола моего платья, поправляя в должный вид. Я благодарно улыбаюсь, прежде чем он закрывает дверцу, обходит машину и усаживается за руль. Что ещё остаётся? Даже если самой так хочется услышать многое. Например то, что и сама не говорю. Не могу. Язык не поворачивается. Да и как повернётся? Если и сама не знаю, что следует сказать, каким образом оправдаться и как назвать этот свой грех.
Единственное, с чем я всё же нахожусь, как только автомобиль трогается с места:
— Что, даже прощаться не будем?
Если не с Айзеком, то хотя бы…
— Мои братья не настолько нежные, — флегматично отказывается опекун. — Остальных я вообще не знаю. Если бы Кай не был таким подкаблучником, вынудив меня сюда притащиться, потому что для его невесты это чрезвычайно важно, то и не увидел бы никого из них никогда вовсе.
Вздыхаю. Не спорю.
— Они помирились, да?
— Как видишь.
Прикрываю глаза, стараясь не думать о том, почему до сих пор горят мои губы. Минуты не проходит, как отворачиваюсь, ведь так гораздо легче глушить все свои воспоминания. А на его тихий зов и вовсе отодвигаюсь ближе к окну, обнимая себя обеими руками.
— Асия…
— Я устала. Проснулась очень рано. Немного посплю.
Ложь, разумеется. Отчасти. В душе такой внезапный холод образуется, что внутри воцаряется пустота. Пусть не совсем усталость, но тоже ничего живого.
Да и лгать — всегда легче, чем говорить правду.
Хотя порой, если очень верить в неё, она вполне может стать твоей новой реальностью.
Вот и я…
Сама не замечаю, как в самом деле засыпаю.
Глава 26
Асия
Я просыпаюсь при взлёте. Внутренности будто узлом скручивает и вытягивает, а я инстинктивно цепляюсь за то, что ближе всего, чтобы побороть неприятное ощущение от быстрой смены высоты. До побеления пальцев впиваюсь в мужскую белую рубашку. И тут же проклинаю себя за проявленную вольность. Особенно сильно, когда одна ладонь опекуна сжимается вокруг моего бедра крепче, а другая ложится мне голову, аккуратно укладывая себе на плечо, ласково ведя по волосам, призывая к спокойствию.
Слишком…
Нельзя так забываться.
Где и каким образом я потом соберу своё сердце?
Разобьётся…
Но и с места не сдвигаюсь. Заставляю себя обратно уснуть, стараясь дышать ровно и глубоко, слушая ритм чужого сердцебиение, что находится столь близко.
Срабатывает...
Посадку пропускаю. Как и пропускаю путь к особняку. Открываю глаза лишь после того, как его руки отпускают, оставляя меня на постели. Не моей.
За окном начинает темнеть, а мужчина выходит из спальни почти сразу, стоит его телефону ожить вибрацией на беззвучном режиме. Не имею ни малейшего понятия понятия, кто ему звонит, и с кем он начинает разговаривать. Да и не особо интересно. Разве что на секунду, ведь доносящийся из глубины коридора голос совсем не звучит мирно. Но проходит ещё секунда, и я призываю себя не страдать глупостью. Как только голос совсем стихает, поднимаюсь на ноги. Выхожу. Запираюсь в своей спальне. Наверное, выспалась, ведь первую половину ночи так и не могу снова уснуть. Всё жду, когда моё условное уединение будет нарушено. Дверная ручка с той стороны коридора поворачивается ещё в первые полчаса, сопровождается лёгким толчком, оповещая опекуна о том, что заперто.
Откроет ли сам?
Воспользовавшись ключом.
Не уверена в том, есть ли он у него. Как и существует ли вообще. Всё-таки дом очень старый.
Или же, раз уходит, не вернётся?
Да, полнейший бред и самая идиотская дилемма, которая только могла бы посетить мой разум. Тогда, когда сама же усиленно стараюсь вернуть дистанцию.
Для чего?
Для собственного равновесия.
И пусть оно никак не наступает. Чем дальше, тем хуже становится. Кажется, у меня входит в привычку изводить себя на ровном месте.
Может, мне нравится чувствовать себя несчастной?
Нет. Не в том моя проблема.
Но я очень хорошо помню, что он тогда мне сказал.
Даже слишком хорошо.
«Я — не лучший способ забыть о произошедшем, ты ведь понимаешь, да? Когда придёшь в себя, обязательно пожалеешь об этом. И я всё ещё женат на твоей матери...» — звучит в моей голове снова и снова, как самое настоящее проклятие.
Оно намертво перечёркивает всё то, что происходит сегодня вместе с моими проснувшимися в порыве слабости чувствами. Я уже жалею. И тогда. И сейчас.
В этом Адем Эмирхан безоговорочно прав.
Разве я именно такая?
