Становится ли нам безразлично, когда мы замечаем, что слишком глубоко погрязли в жизни, которой никогда не хотели? Как часто жизнь должна выходить из-под контроля, чтобы мы стали безразличны к собственной судьбе? Может ли безразличие стать образом существования? В какой-то момент мы просто позволяем событиям с нами происходить? Значит ли это, что мы сдаемся? Или существует момент, заставляющий нас проснуться и снова набраться смелости, чтобы возобновить борьбу за свои мечты?
Жюль сидел за секретером из махагони, над которым горела латунная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Он задумчиво покачивался на вращающемся стуле, обхватив подлокотники руками. Бывший судья ощущал тупую боль в сердце, от которой ни один врач до сих пор не нашел средства.
Он встал и открыл окно. В комнату ворвался сквозняк, захватив с собой осень. Жюль выглянул наружу: листва опадала. В голубом небе кружилась желто-оранжево-красная метель.
Подобно тому, как деревья сбрасывают листья, Жюль наконец должен был сбросить с себя оковы лжи, несмотря на то, что после его ждала зима. Но только так он мог снова пережить весну, только так его душа могла снова выпустить почки и зацвести в полную силу.
Нервы Жюля, словно струны, были натянуты до предела. Ему нужно было выговориться. Сейчас. Ведь он знал: одно неверное слово, и струны порвутся. Он встал и пошел в гостиную к жене.
Луиза давно заметила стеклянный взгляд мужа, которым он, казалось, смотрел сквозь нее, когда она с ним говорила. Женщина почувствовала, как внутри поднимается страх. Пусть она и не знала, перед чем именно, но понимала, что это что-то важное. То, чего она боялась все эти годы. Важная деталь их жизней, которую она всегда подсознательно чувствовала, но та ускользала от ее разума. Луиза знала, что правда прошлых лет таится в воспаленных, с красными прожилками глазах мужа.
Жюль опустил голову. Не глядя на Луизу, он начал говорить. На его лбу блестел пот. Голос утратил уверенный тон, из-за чего Жюль казался непривычно беспомощным. Уже после первых фраз Луиза качнула головой, будто отгоняя навязчивые мысли. Жюль продолжал. Едва слышно, сквозь рыдания, он признался. У обычно замкнутого Жюля фразы сочились изо рта, словно капли воды из плохо закрытого крана. Луиза сидела молча. Внезапное признание медленно проникало в ее сознание. Однако, как только она осмыслила сказанное, каждое слово начало вонзаться в нее, будто лезвие ножа. В ужасе она посмотрела на мужа и прикусила нижнюю губу. В ее глазах заблестели слезы, похожие на осколки стекла.
Подобно землетрясению, которое долгое время остается скрытым, прежде чем толчки дойдут до поверхности, столпы их совместной жизни разрушились, а фасад раскрошился, обнажив то, что за ним скрывалось.
Она вдруг снова увидела перед собой лицо Жюля в первые месяцы после рождения ребенка – лицо, которое говорило обо всем, но не выдавало ничего.
Серые глаза Луизы окрасились в черный цвет. Будто ложь пронеслась над ее полем зрения, как орел, и оставила на нем тени от своих огромных крыльев. Все сказанное повисло в воздухе, большими буквами выложилось перед супругами.
Раздался хрупкий и тонкий голос Луизы:
– Почему? – По ее щекам потекли слезы. – Как ты мог? Наш родной ребенок. Подменен на чужого. Как жестоко! Жестоко! О чем ты думал? Ты ограбил меня. Отнял моего собственного ребенка. Ты действительно думал, что это выход? Хотел придать себе ложного блеска, получив здорового ребенка? – Ее взгляд был жестче любой пощечины.
– Нет же, дорогая.
– Не называй меня так!
Луиза смотрела, как он сидит, опустив плечи. «Будто ему слишком тяжело держать спину прямо после того, что он сделал», – подумала она. Жюль пытался объяснить цель своего поступка. Пытался пробудить в Луизе чувство, которое испытал много лет назад, стоя в зале с новорожденными.
– После того, как умер и наш последний ребенок, я понял, что потеря еще одного тебя убьет.
На лице Луизы отразился ужас. Он хотел обвинить в своем поступке ее?
Жюль продолжал, словно ничего не слыша и не видя. Ему самому казалось, что его слова исходят из уст незнакомца. Медленно он поднял взгляд, посмотрел на Луизу и онемел. Она раскачивалась взад-вперед, издавая стоны и тихо всхлипывая, спрятав лицо в колени, обхваченные руками. То, в чем он ей признался, превзошло ее худшие опасения.
Рано или поздно мать чувствует, что ребенок ей не родной, пусть это и находится за гранью понимания. Луиза сравнивала свои подозрения с правдой, перебирала в памяти прошедшие годы. В ее лице что-то дернулось. Она вдруг все поняла.
Осторожно добравшись до Луизы на ощупь, Жюль нежно положил руку ей на плечо. Она лишь слегка подняла голову, посмотрела на него снизу вверх и спросила:
– Почему ты признаешься сейчас? Спустя столько лет? Ищешь прощения?
– Я хочу все исправить, – прошептал Жюль, пытаясь достучаться до того, что все еще оставалось живо за пеленой слез.
– Исправить? Ты шутишь?
– Прости, Луиза, прости. Я просто хотел помочь. Ты была так несчастна без ребенка.
