Из деревянной трубочки, которую Шарлотта всегда втыкала в это время года в чешуйчатую красно-коричневую кору клена, капал свежий сок, в котором отражался утренний свет. Косые солнечные лучи просвечивали сквозь листья и образовывали мерцающий узор на каменном участке перед домом.
Антуан перекинул через плечо джутовую сумку и спустился по лестнице, чтобы сесть на велосипед и поехать на работу.
– Что будешь делать? – спросила Шарлотта, подняв взгляд от бутылочек, в которые наливала древесный сок.
– О чем ты?
– Ты знаешь, о чем я. Поедешь к ней?
– Зачем?
– Марлен умирает. Она хочет дать тебе еще что-то, прежде чем уйдет.
– Что еще? Еще больше боли?
– Антуан.
– С тех пор как ты приняла меня в свою жизнь, меня ни капли не волновало, что еще, по мнению Марлен, она должна или не должна мне дать.
Некоторое время Шарлотта молчала. Затем она осторожно сказала:
– Я, конечно, не знаю, сколько любви к ней осталось в твоем сердце. Это знаешь только ты. Но если ее достаточно для прощения, Антуан, то поезжай и прости мать.
– Почему я должен прощать мать, которая никогда по-настоящему меня не любила?
– Может, она и не любила тебя так, как ты хотел бы, чтобы тебя любили, и так, как любишь ты сам. Но я уверена, что она любила тебя по-своему, что так же ценно.
Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз. Затем Антуан отвернулся и пошел в сторону ворот.
– Антуан! – крикнула Шарлотта ему вслед. Он повернул к ней голову. – Мы всегда хотим, чтобы нас любили так же, как любим мы. Когда нас любят иначе, мы обвиняем в том, что чувство недостаточно сильно, или утверждаем, что нас не любят вообще. И все потому, что мы не понимаем языка любви другого и не пытаемся понять. Даже в этом светлом чувстве мы продолжаем ошибаться, слишком быстро оценивая и осуждая, и нередко платим за это самую высокую цену: теряем любимых.
Антуан молчал. Однако он полностью повернулся к Шарлотте, снял с плеча джутовую сумку, положил ее на каменный пол и присел на ствол жакаранды, которую им пришлось срубить после последнего муссона. Он не мог сейчас взять и уйти. Если Шарлотте было что сказать, то ему нужно было по крайней мере над этим подумать. Антуан знал это и восхищался ее чрезвычайным снисхождением к людям, хоть она и уверяла, что ее кроткость объясняется осознанием собственных недостатков. Но могла ли Шарлотта быть примером для подражания в этой ситуации? Может, Антуан не мог простить Марлен, мать, которая оставила его, маленького беспомощного мальчика, одного, не заботясь о том, что с ним станет.
Словно угадав мысли Антуана, Шарлотта сказала:
– Не клади на чашу весов чувства к матери. То, кем ты являешься и что думаешь сегодня, – это результат того, как ты рассуждал, будучи ребенком. Мы легкомысленно оставляем такие суждения без внимания, не рассматриваем их заново, став взрослыми людьми. Но обычно на все есть причины. Вернись в прошлое. Поезжай к матери, Антуан. Преподнеси дар прощения и ей, и себе.
– Простить? Не могу. Не все.
– Простить можно только полностью, нельзя простить наполовину. Иначе это не прощение.
– Это невозможно.
– Прости ее. Только тогда ты обретешь душевный покой.
– Она причинила мне слишком много боли. Слишком многое отняла.
– Я прекрасно понимаю твои чувства, Антуан. Однако, прощая других, мы помогаем не только им, но прежде всего самим себе. Прощение нас освобождает. Надеюсь, ты еще подумаешь над этим. Причина нашего несчастья редко кроется в других людях. Такова жизнь. Чаще всего причина в нашем отношении к тому, что с нами происходит. Изменив свое суждение о людях, жизни и мире, ты освободишься от всех отравляющих чувств. Только у тебя есть власть над своей жизнью. Обстоятельства не бывают ни хорошими, ни плохими. Ничто, ни одна вещь в мире не обладает иными характеристиками, помимо твоих оценок. Обычно проходят годы, десятки лет, прежде чем мы это понимаем. И иногда бывает слишком поздно.
Антуан смотрел в пол, следя за танцующими тенями листьев. Затем произнес:
– Я ничего ей не должен.
– Ей – нет, – прошептала Шарлотта, – ты должен себе.
Антуан схватил сумку и встал. Когда он сел на велосипед, Шарлотта добавила:
– И еще кое-что, Антуан. Чтобы понять, кем на самом деле была твоя мать, ты должен любить ее всем сердцем. Только глядя на нас любящими глазами, нас, несовершенных людей, можно понять. В конце истории каждого остается так много незаконченного, а после смерти – так много непогребенного.
Антуан опустил глаза, кивнул Шарлотте и уехал.
Глава 38
Они по-прежнему продолжали держаться на поверхности лжи, как пузырь на поверхности бурного потока, до тех пор, пока с небес не обрушилась правда и не разорвала его защитную оболочку.
Жюлю исполнилось пятьдесят два года. За последние двадцать лет своей жизни – а если считать, что его упадок начался с подмены детей, то, возможно, и все двадцать пять – тридцать (время до того момента), – он пережил очень мало событий, которые можно было бы вспоминать с любовью, и будущее не сулило ничего радостного. Сколько еще он будет жить фальшивой жизнью сам и вынуждать других?
