– Да, это было бы любовной связью. – Она снова тихо засмеялась, и он не знал, что означает этот тихий смех. – Ты мечтал об объятиях? О поцелуях? О моей груди? Сними пижаму.
Она откинула одеяло, приподнялась и стянула с себя ночную рубашку; он смотрел на нее, стягивая с себя пижаму. Нагая, она оставалась красивой, и в голове Филиппа в один миг пронеслось: это действительно ее груди? и то, что она говорила, действительно правда? или она снова с ним играет? и он уже во власти ее игры? и не лучше ли ему уйти? и не ушел бы он, если бы перед дверью стояла машина и ему не надо было сначала вызывать такси, а потом его ждать? Потом он обнял ее и почувствовал ее. И она сказала:
– Не бойся. Это – считается. С тобой – это считается.
И потом ему казалось, что в его руках шестнадцатилетняя Сюзанна и что ему самому снова шестнадцать лет. Что эти объятия в этой постели – это те объятия в его постели, о которых он мечтал тогда. Что исполнилось то, чего он страстно желал тогда, – и больше того, чего он тогда желал, и больше всего того, чего он с тех пор желал и что пережил с какой-либо женщиной.
Потом они снова лежали рядом, ее голова – на его руке, его ладонь – на ее животе, и она рассказывала. Что влюбилась в него с первого взгляда, и чем больше его желала, тем больше должна была отталкивать, и надеялась, что если ей удастся сделать Эдуарда счастливым с Филиппом, то она сможет и предать его с Филиппом.
– Я ни в чем не упрекала тебя, когда ты ушел. Но я выгорела. Я долго надеялась, что ты вернешься и мы будем вместе. И в то же время я знала, что снова должна буду отдать тебя Эдуарду.
– В Америке я насильно заглушил воспоминания о тебе и Эдуарде. Но Джулия, моя подружка в старшей школе, больше всех остальных была похожа на тебя. – Он посмотрел на Сюзанну. – Не такая красивая. Но светловолосая и глаза ясные. И тоже держалась прямо.
– А ты понимал тогда, что выбрал ее из-за меня?
– Нет. Но после того, как мы с тобой снова встретились в Берлине, я переворошил мои воспоминания – и коробку со старыми фотографиями. Сходство между вами… – не может быть, чтобы я тогда его не заметил. Не хотел себе в этом признаваться. И нашел нашу фотографию, где мы с тобой на твоем балконе. Эдуард снял. Он не раз нас снимал, но у меня осталась только одна эта.
– Иногда мне казалось, что это сложится: ты одновременно – его друг и мой любимый. Но даже тот, кто не может любить, ревновать может; он это мог, он и сейчас это может.
– Я придумал для тебя одну историю. – Он рассказал ей о брате и сестре Ленц и их друге, об их домашнем музицировании, о том, как друг уехал, а брат и сестра продолжили музицировать дальше. – Но потом мне не понравился финал, и я подумал о новой поздней встрече этих троих, при которой они снова сыграли втроем, и это стало городским событием.
– Не нужно городского события. Будет достаточно, если они еще раз сыграют вместе дома. – И, помолчав, она добавила: – А еще лучше было бы, если бы друг вернулся только к сестре.
– Да.
Почему он об этом не подумал? Потому что доклад с этой историей предназначался для Сюзанны, которая при встрече в Берлине держалась с ним так же отстраненно, как тогда в Гейдельберге. Но ведь в Берлине она была не только отстраненной, но и влекла его во Франкфурт, и тогда, в Гейдельберге, вновь и вновь обращалась к нему. Почему в ее отстраненность он верил, а все остальное воспринимал как видимость и игру? Почему он только ждал, и не разрушал видимость, и не раскрывал эту игру? Ждать, когда чего-то захотят другие, чего-то потребуют обстоятельства… – одна за другой всплывали в голове Филиппа ситуации, когда он ожидал, вместо того чтобы самому вести свою партию.
– Нет, – сказал он, – нет. Это закончилось.
Сюзанна заснула. Он прислушивался к ее дыханию. Равномерные вдохи, легкий стон и сопение при выдохе. Когда он осторожно высвободил руку из-под ее головы, она пробормотала что-то, чего он не разобрал, и прижалась к нему, и он тоже заснул.
Она разбудила его. Она уже приготовила завтрак, накрыла на террасе и ждала там, пока он в ванной рядом со своей комнатой чистил зубы, умывался и натягивал утренний халат, который она ему там положила. Он спустился, вышел на террасу, и яркий свет ослепил его. Вначале он видел Сюзанну лишь как темный абрис, потом – как смутное импрессионистское полотно и наконец увидел ее лицо и фигуру с той ясностью, которую любил. Она прислонилась к перилам и смотрела на него.
За завтраком она была ласкова и нежна, но от начатого им разговора о встрече в Берлине или где-либо еще, где бы они были одни и им было бы хорошо, она уклонилась.
– В чем дело, Сюзанна?
– Ни в чем. Когда мужа нет, мы здесь одни. И если бы ты здесь был, мне было бы хорошо.
– Я…
– Он возвращается сегодня вечером, но через две недели улетает в Гонконг. Тогда… – Она вскочила. – Мне к двенадцати нужно быть во Франкфурте. Ты успеешь собраться? И еще – окажешь мне одну любезность? – Она исчезла раньше, чем он успел что-то ответить.
