Ему не было стыдно, когда он и девочки оголились. Теперь ему было стыдно. За себя, и за девочек, и за мать, и за мужчину. То, что они делали, все они, показалось ему фальшивым, грязным, отталкивающим.
Мужчина. Тот мужчина, которого он видел за завтраком и не хотел видеть на корабле? Мужчина с серьезным взглядом, у которого щеки и подбородок все больше серели? Мужчина, который все поглядывал на его мать? Кто же еще. На острове мальчик его не встречал. Где он живет? В том же отеле? Они встречаются с матерью, когда он засыпает? Может быть, они и сейчас вместе в дюнах? Его мать голая, как только что обе девочки, и мужчина голый, как только что он?
Он не хотел представлять себе это, не хотел представлять себе мужчину и больше всего не хотел представлять себе мать. Он никогда не заходил случайно в спальню своих родителей, никогда не видел отца, лежащего на матери, никогда не слышал их стонов. Он не хотел этого и сейчас. Но он знал, что между его родителями это было правильно, а между его матерью и этим мужчиной – нет. Почему она это сделала? Может ли он у нее спросить? Может ли он рассказать ей об этих девочках и о себе? И если он ее не спросит и ей не расскажет – сможет ли он тогда вообще с ней разговаривать?
Пора было возвращаться к лежаку; часов у него не было, но он чувствовал, когда уже подходило к четырем. Он поднялся и пошел – медленно, нерешительно, то по воде, то по песку, снова и снова останавливаясь рассмотреть какую-нибудь раковину, или необычный обкатанный камешек, или медузу, или что-нибудь еще, до чего на самом деле ему не было никакого дела. Он хотел обдумать свою встречу с матерью, но не знал, как это делается, с чего начинать обдумывание, каким образом продвигаться, как дойти до цели. А что сделает мать, если он… У него не получалось это представить.
Он прошел мимо песочного замка, над которым трудился один отец, без дочерей.
– Ты чего же это убежал?
– Я… Мне надо было. И еще я хотел узнать, что там, дальше.
– Биргит и Моника все еще наверху. – Отец кивнул в сторону ямы.
– А вы их можете отличить одну от другой?
– Моника, когда ей было три года, упала, и у нее такой маленький шрамик на шее. Вот тут. – Отец притронулся к своей шее под левым ухом.
Мальчик не хотел, чтобы девчонки считали, что он просто сбежал. Но и краснеть снова он тоже не хотел.
– Ну, я еще приду потом.
Он увидел мать издалека. Она шла ему навстречу легкой свободной походкой, веселая, улыбающаяся, очки от солнца в каштановых волосах, поверх темно-красного купальника открытая белая блузка и белые шорты.
– А вот и ты! – Она слегка притянула его к себе и поцеловала в голову.
До сих пор он всегда спрашивал: «Хорошо выспалась?» – сейчас не получилось. Но не мог он и спросить: «Отдохнула?» или «Ну, как ты?». Но и ничего не сказать он тоже не мог.
– Я был с девочками.
– Поужинаем как-нибудь со всей семьей? – (И позвать еще этого мужчину с серьезным взглядом и тенями на щеках и подбородке? Но он этого не сказал.) – Как ты думаешь?
Он представил себе девчонок, как они, взглянув на его мать, всякий раз подталкивают друг друга и хихикают или прикрывают ладонью рот. Нет уж, этого совсем не нужно.
– Я думаю, они хотят оставаться между собой.
– А ты просто спроси как-нибудь. И привет от меня передай. – И так как он ничего не сказал, она спросила: – Или мне пройти мимо них?
– Нет. Я сам спрошу.
Потом они лежали на лежаках, как обычно, но ничего не было как обычно. Обычно, когда он натыкался в «Томе Сойере» на особенно веселое, или удивительное, или волнующее место, он толкал мать и читал ей это место вслух, и они его обсуждали. И он снова и снова поднимал глаза от книги, смотрел на людей, на собак, на кем-то запущенного змея, на игрушечный парусник, который кто-то ставил на воду, и указывал матери на то, что казалось ему интересным. Он просил у матери бутылку сока, или яблоко, или печенье, и они делали перерыв на сок, яблоко или печенье. Проходило какое-то время, он толкал ее и спрашивал: «Идем купаться?»
А теперь он сидел рядом с ней и молчал. Он понимал, что так неправильно, и пытался замаскировать это, якобы целиком уйдя в книгу. Он не поднимал глаз и, когда она к нему обращалась, бормотал что-то в ответ, не глядя на нее, словно не мог оторваться от книги. Когда наконец она спросила, идет ли он с ней купаться, он вскочил, забежал в воду, поплескался там, не оглядываясь на нее, и вернулся к лежаку, не дожидаясь ее.
Думала ли мать, что все в порядке, просто он немного отвлечен чем-то, рассеян, невнимателен? Он не знал, что она думает. Он только знал, что иначе не может. Он заметил, что она удивлена, может быть, и озабочена. Но объяснений от него не требовала.
Только когда он уже лежал в кровати, она, пожелав ему спокойной ночи, спросила:
– Серьезный мой, что случилось?
– Про что ты?
Она засмеялась теплым ласковым смехом и погладила его по голове и по щеке:
– Ты знаешь. Но если сегодня ты не хочешь об этом говорить, я спрошу тебя и завтра.
