Я хотел ответить, что и не ждал, и даже не собирался. Но вместо этого просто пожал плечами, и мы неожиданно пошли с ним вместе в кафе — потому что там так зазывно горела жёлтая буква М, что невозможно пройти мимо.
— Что это у вас? — спросил охранник на входе.
— Автомат, — ответил Чижевский. Охранник дёрнулся.
— Да скрипка это, он врёт!
— Пошутил я, — испугался Чижевский.
— Плохая шутка, — ответил охранник, — достаём, показываем.
— Только можно сначала зайти? Тут холодно, — сказал я, — скрипку на морозе нельзя.
Охранник напрягся, и я уже хотел было не ходить ни в какое кафе, но он бы тогда точно решил, что у меня там что-то не то.
Пришлось открыть — он увидел мою скрипку и вдруг обрадовался:
— Настоящая? Ничего себе, я и не видел никогда! Можно потрогать?
Я кивнул, и он аккуратно погладил её по головке, как котёнка. Удивительно — оказался живой человек, кто бы мог подумать!
— Извини, — сказал потом Чижевский, — я не ожидал, что он так всерьёз.
— Да нормально всё, — ответил я, — всё в порядке.
И мы взяли по бургеру и картошке; а потом я его спросил, что он написал про зиму, а он ответил: про горные лыжи, конечно. Точно, они же уезжали кататься на лыжах; Родион и правда любит зиму. Ещё я спросил про Лукаса — и Родион стал мне показывать его в телефоне. В общем, нормально мы поболтали. И я потом шёл и думал, что совершенно не понимаю, что это такое было. Когда он сказал мне: «Ну и что?»
Пришёл домой — а мама там перебирает вещи, какие нам уже не нужны, их можно куда-то там отдать. И мою любимую жёлтую куртку уже отложила.
— Ты из неё вырос, — говорит.
А мне вдруг так жалко стало эту куртку. Ну чего я, правда, так быстро расту? Любимая куртка была!
— Не отдавай пока, — говорю.
На следующий день даже специально в ней в школу пошёл, хотя и холодно. Хорошо, что мама уже в своём зуме сидела и не видела, как я выходил. А мне так жёлтого цвета захотелось! Прямо невозможно!
Руки торчали из рукавов, я плечи поднял, но всё равно холодно. Зато цвет греет. А у самой школы я встретил Дашу, и она со мной поздоровалась! Не знаю: это глупо, что я в такой маленькой куртке был, или нет? Зато у Даши жёлтые подошвы!
Я потом в школе специально старался мимо их класса пройти, на неё смотрел и думал: вот, я знаю, что у неё жёлтые подошвы, хотя она сейчас и в другой обуви, сменной. Это как тайный золотошар. В общем, я так ходил и тихонько радовался: и своей жёлтой куртке в гардеробе, и её жёлтым подошвам там же. И всё ждал шестого урока, английского. С одной стороны, интересно, что мне поставят за эту работу, за зиму. Вернее, за лето. А с другой — хотелось посмотреть из окна, как там, у ворот детского садика, мои цветы.
Ну чего, вот так ходил, ходил и доходился. Я совершенно не собирался подслушивать чужие разговоры, просто так вышло.
— …А тут она мне такая и говорит: «А мне какое дело до этого?» Ну ты представляешь?! Как так можно?!
Это были девочки из Дашиного класса, я их не знаю. И одна ещё спросила:
— Не поняла, это кто тебе сказал?
— Да Дашка же Неверова!
У меня снова было такое чувство, будто я ударился о стекло. Только не лбом, а всей грудью налетел, солнечным сплетением. То есть Даша могла такое сказать? Ну, может, я не понял, не так услышал… Я же не знаю, что за ситуация у них была. Но как так можно сказать: «А мне какое дело?» Мне на тебя наплевать, мне всё равно?
Пошёл на инглиш как ушибленный. И в окне ничего такого не увидел — просто табличка «Осторожно, дети». Я бы даже повесил «Осторожно, люди». Прямо на въезде в город. На подлёте к нашей планете. Хотя чего такого, ничего ведь не случилось. Просто я псих.
Жёлтая куртка меня не спасла. Рукава короткие — надо отдавать, точно. И даже четвёрка по английскому забылась, как будто я не мечтал о ней ещё вчера.
Вечером надо было на скрипке заниматься, но это оказалось невозможно. Звука нет, и как-то скучно. Всё скучно.
— Федя? — спросил я. Я редко о чём-то спрашиваю брата, но тут важно.
— А? — Федя вытащил один наушник.
— Слушай, бывает такое: ты говоришь человеку что-то важное, а он тебе отвечает: «Мне всё равно»?
Федя отложил телефон и вытащил второй наушник тоже. У меня очень странный брат: он сначала думает, а потом говорит. Я в своей жизни больше не встречал таких людей.
— Слушай, — сказал он наконец, — такое, конечно, бывает. Но вообще это свинство.
— Вот и я думаю, — сказал я.
— Хочешь мандарин?
Я кивнул.
— На кухне возьми. И мне заодно прихвати.
Ну что это! Я опять попался, как маленький. Пришлось тащиться на кухню, но мандарины были вкусные. Федя зажевал свой целиком, потом выплюнул косточки в кулак и добавил:
— Только ещё вот что. Каждый человек имеет право на ошибку. Понял?
Я опять кивнул. И странно: мне почему-то стало легче. Наверное, мандарины так действуют, хоть они и не жёлтые.
— Ты чего? — спросил меня Родион.
— Ничего, а что?
— Странный какой-то весь день ходишь.
Если бы Родион был мне друг, то я бы ему рассказал про Дашу. Или хотя бы попытался. Но он… Хотя я уже не понимаю. Он же спрашивает, как у меня дела. Значит, ему не плевать?
— Слушай, — сказал я, — а ты не знаешь, как у Даши фамилия?
