— Да вот этот! — обернувшись, ткнула пальцем в сторону Сергея. — Гнал коня через лес в соседнюю деревню — на танцы боялся не поспеть — и налетел впотьмах на дерево. Коня пристрелили, чтоб не мучился, а вот он… из воды сухим вышел: разбирали-обвиняли, а делу-то хода так и не дали! Не знаем почему? Николай Дубровный, его брат, у вас в начальниках тогда ходил!
— Это еще ни о чем не говорит.
— Я понимаю, что вам мои показания — как вон мертвому припарки…
— Я попросил бы вас выбирать выражения: это все-таки ваш отец, — строго заметил следователь. — У вас все? — Он с надлежащим спокойствием выдержал раскаленный взгляд дочери покойного. И та, растерянно зыркнув по сторонам, сделала последний выпад:
— А что еще? Вон стоит его мать — с нее спросите за воспитание сына-убийцы…
— И-и-их, бессовестная! Кого убивцем кличешь? Распуста! Чужаница!.. — Анастасия Мироновна всплакнула от злого, камнем ударившего под сердце слова. — А я про свово сына скажу — нехай нас люди рассудят. Перед армией, еще даже в техникум не поступал, — правда, на фурма́нцы робил. На пасху бульбу сажали — они с покойным Прохором семена от буртов отвозили в соседнюю бригаду. Уже и вечереет, а моего все нема с работы. Пошла я на доведки до Адама Сметника — обое мне двоюродными доводятся. Вот он, Адам, так мне будет рассказывать: наведывались в обед, по каливу выпили, а што в бутылке осталось, с собой забрали. А в етый самый день — кирмаш в Ольшанах, куды ж они бульбу возили. Мы, я и Адам, зная об етом, надумали идти шукать их. Возле кладбища перешли дорогу — правимся по лесной стороне до Ольшан. Аж прошли уже и борок, треба выходить на поле — хаты крайние видать, — воз перекуленный лежит, мешков не видно, а между дерев, сбоку, конь скалеченный голову поднимает… Его, Сергеев, конь. А второго не видать — он на пароко́нцы ездил. Заколотилось во мне все чисто, людечки мои! Опосля уже дозналася… Они што удумали? Загрузились мешками, а выпимши обое — давай наперегонки до Ольшан. Грех про покойного плохо говорить, но розуму у него было не больше, чем у племянника. Мабыть же, поспорили еще на окаянную бутылку?.. Кони спудилися — понесли. Да об сосну оглоблей и хряснись. Не придумаю, как он тогда еще себе шею не свернул? — Анастасия Мироновна с состраданием взглянула на сына. — Ну а дальше… дальше можно и не рассказывать.
— А что дальше-то было? — поинтересовался следователь.
— Дальше Прохор повернул с возом семенов — за подмогой, но сперва заехал к себе — чего теперя скрывать? — ссыпал бульбу в истопку, а буртовщикам сказал, что обернулся из Ольшан. Сергей, мол, сломался, стоит в лесу. Когда напарник явился с подмогой, Сергей по мешкам догадался, што оне по-новому насыпаны… Но никому об етом не сказал. Мабыть же, не до того было — напужался. Конь так и не поднялся. Из ружья Адам Сметник добивал, это правда. Милиционер из района приезжал — допрос на месте, во как зараз, учинял. Написал штрафу тыща рублев, ущерб, значит, возместить. А где тогда ету тыщу было взять? Раньше за гроши в колхозе не робили, ето теперь на гроши перешли. Половину сяк-так по людям собрали, половину колхоз списал — до суда, слава богу, не дошло…
— Да вы, мать, не волнуйтесь: передавать в суд дело нет пока оснований. А вот оштрафуем вашего сынка по всем правилам…
— И колотните, трасца его матери! — неожиданно громко подал голос Трофим Тимофеевич, сорвался с табуретки у окна и дрожащими руками нашарил на печном выступе недокуренную папиросу; постаревший за ночь, сгорбившийся, он беспомощно черкал спичками о коробок, ломая их непослушными пальцами, пока кто-то из мужчин не догадался помочь ему.
— Да-а, чуть не забыл… — Сворачивая бумаги, следователь повернулся к хозяйке. — Николая Трофимовича Дубровного, вашего сына, я хорошо знаю по службе.
— В милиции робил, да штоб не знали… — кивнула дородная Анастасия Мироновна районному следователю, посветлела с лица.
— Извините, я сперва подумал, что вы однофамильцы, — приложив руку к груди, легонько поклонился следователь. — За делами не сразу дошло поинтересоваться…
— За что извиняться-то, хлопче? — искренне удивилась Анастасия Мироновна. — От, помню, один раз на беседе зять (моя Надька за ним, домик у них в районе) набрехал на меня по-разному. Сдуру, конечно, потом, наверно, сам каялся… Ну а старший мой, Миколка, — он, сдается, душу за меня положил бы! — не стерпел и зараз же вызвал обоих, его и меня, на кухню. Заставил зятя извинения просить. Это как зараз помню. Ага, — Сквозь слезы улыбнулась Анастасия Мироновна, — он у меня такой…
— На пенсию Николая Трофимовича проводили недавно. Знаете, в торжественной обстановке.
— Сообчал в письме! — обрадованно подхватила Анастасия Мироновна, всхлипнула. — Дай вам бог здоровьечка!
— А много у вас детей? — уже от порога, держа в руке шляпу, почтительно поинтересовался следователь.
— Шестеро, мой человече. Трое — Миколка, Надька да Сонька — в Островецке живут, считай, с войны. Тамарка и Ваня добились аж в Минск. А молодший, Сергейка, заканчивает учебу на механика…
