Вечером Дубровные семьей вышли к магазину, где обыкновенно делает остановку автобус: провожали в Минск Тамару с Игорьком.
Появление маршрутного автобуса в селе — едва ли не главное событие дня: видиборцев как магнитом к магазину притягивало. Разномастная людская толпа у крыльца в основном состояла из провожающих: стариков под хмельком, с затушенными окурками в уголках губ, женщин в сельмаговских телогрейках и надвинутых на лоб платках, постоянно прячущих нечувствительные к холоду руки в рукава, расхристанной сопливой детворы…
Отъезжающие — несколько девчат в шубах из искусственного меха, гладколицых, с выщипанными бровями, и три местных парня — держатся с напускной строгостью, чопорно и почему-то все время кривятся, будто стесняются своей броской непохожести рядом с родителями, которые до последнего держат в черных, изуродованных работой руках раздутые авоськи и саквояжи с салом, мясом, грибами, яблоками… Родители провожают детей в город, а так как за два выходных все говорено-переговорено, они только и знают, что улыбаются и ободряюще кивают своим чадам. У магазина, закрытого на висячий замок, — привычная маета ожидания, обрывки разговоров:
— А хоронить завтра будут? Я еще вчера с ним насчет подрубов договаривался…
— Теперь ничего не надо. Был и нету. А все, грешным делом, тянул во двор все, думал, надо… Житка наша!
— Хозяином был. Теперь такие выводятся. Со двора тянут, которые приезжие…
— Трофим Дубровный с ним связь держал из лесу, когда он тут за старосту был. В 43-м, когда обложили их в болотах, покойному глаз лещиной выхлестнуло, и Трофим пронес его на себе через все болото…
— Родство по Насте. Поэтому и Адама, бургомистра островецкого, нешто там подержали и отпустили.
— Эх, подкосил сынок родителев!
— Жалко хлопца: первое время, пока осядет вокруг этого случая муть, туго ему придется…
— Да-а. Ето не в городе, в деревне ты у каждой бабки на учете.
— Свет, что в городе делаешь? Не в дворничихах?
— Заколупал ты! На часовом наша Света. Тут бы топтала кирзачами навоз да патоку ведрами таскала домой, а так — в шубке, импортных сапожках, городская. Свадьба ж, забыл сказать, в ту субботу!
— Ну-у?! Свет, приглашай, пока не разладилось дело…
— Ги-ги-ги! Не пригласит — сами дорогу найдем.
— Вельми вы вумные теперя за папами да мамами, босотва, — одне вам хахоньки на уме.
— Наоборот, бабка, дурные: давно пора б намазать пятки в город. Была во одна Светка и та замуж выходит…
— Нужон ты, пустомеля, в городу! Как же, ждут тебя не дождутся тама…
— Эх и злющая ты, Харитоновна! Вот на тебе б я точно не женился; помню, старичок твой улыбался, когда помирал…
— Тьфу, смурод!
— Тише. Не ругайся с монополькой. Сергей сюда правится…
— Притих. Как кастрированный ходит. Интересно, успел он распечатать ту студенточку, которая клюнула на него?..
— Ты, Бахер, уже схлопотал раз по шее — сопи в тряпочку.
— Ага. Кто посопит, а кто еще и кровью харкнет…
Когда Сергей подошел к своим, толпа односельчан выжидающе притихла, наблюдая за ним, будто после того, что произошло прошлым вечером на Халимоновой вырубке, он должен был предстать перед всеми в некоем ином обличье — будто на его лице было отныне клеймо…
Сергей кожей чувствовал жадно щупавшие его взгляды, в большинстве — осуждающие, отчужденные, повел плечами от холода, внезапно пронявшего его.
— Тамара, можно тебя на два слова?
Они отошли за угол магазина. Сергей помедлил, трудно собираясь с мыслями, глядя куда-то в сторону.
— Крепко обижаются наши на меня?
— Господи, о чем ты! Разве ничего не понимают? Наоборот, жалеют…
— Не надо меня жалеть. — Сергей посуровел лицом, в упор поглядел на сестру. — Я, наверно, уеду отсюда. На БАМ или еще куда…
— Зачем же так далеко? Давай к нам — в Минск.
— Подумаю. Еще ничего не решил… Бывай.
Из-за угла колхозного сада, закрывавшего поворот, вынырнул небольшой запыленный автобус. Толпа провожающих, навьюченная всевозможной формы и расцветки целлофановыми мешками, авоськами, упругой темной волной качнулась к проезжей части.
Демьян Сукач женился поздно — на тридцать девятом году. Обзавестись семьей мешали то война, то армия (демобилизовался только в 1952-м), то целина, то лесоразработки в Карелии… Когда притомился гоняться за длинным рублем, вернулся к одинокой и уже тяжело больной старухе-матери в Островецк. Через год похоронил мать, погоревал один в пустом дому, но в дальние края больше не тронулся. Выгуливал одиночество до тех пор, пока однажды из командировки по хозяйствам района (отвозил запчасти) не привез видиборскую молодицу — новую хозяйку дома.
Надежда Сукачиха — рослая, скуластая, уже успевшая попробовать замужества, — угодила ему с первого раза: родила двойню, двух крепких черноголовых пацанов. Обрадовалась, когда узнала, что к ее возвращению из «родилки» мужа перевели на молоковоз. Доходное дело. Как будто ближе и роднее после этого стали…
