Вовремя подоспевшие метры ребристой, посеченной гусеницами трактора грунтовой дороги, еще не утрамбованные гравием, понемногу растрясли и отвели подступившую к сердцу боль. «Нет, браток. Жизнь, она у каждого своя, и в отпуск от нее не уйдешь, и на пенсию — тоже. И за прожитое — хорошее и плохое — один ты ответчик. Обидно, что распорядиться тем, что тебе отмеряно, не умеем и осознаем это лишь под старость, когда распоряжаться уже нечем. Да вот тебе свежий примерчик: всего пару часов назад ты не подобрал студентов, а сейчас пожалел об этом. Что, пиво пропало? На которое у тебя не всегда хватает, потому что приучил жену вытряхивать из карманов последнюю мелочь. Нет, не пиво тебе примерещилось на этот раз — жалко стало сопливых студентов, которые, ты отлично знаешь, хотели побыстрее добраться домой и, может, раз в полгода отъесться домашних харчей. Вспомнил на полдороге… поздно».
Когда впереди, метров за сто до поворота на Островецк, проголосовал молодой мужчина с увесистым мешком у ног, Демьян, не раздумывая, притормозил. Минут десять пассажир помалкивал, обвыкаясь в кабине, — беспокойно поглядывая то в окно, то на спидометр, стрелка которого, казалось, приклеилась к 90 км/час. И когда при обгоне «Колхиды» молоковоз едва-едва разминулся с вынырнувшим из-за взгорка «Москвичом», попутчик взмолился:
— Слушай, дядя, сбрось обороты, а? У меня одна жизнь…
— А может, лучше ее и совсем бы не было? Раз она одна да и та не в радость?.. — мрачно усмехнулся Демьян, по-прежнему думая о своей болячке. — Боишься — вылазь. — Он скосил светлые прищуренные глаза на всерьез заволновавшегося попутчика.
— Лихой ты, смотрю, мужик… А у меня — дети. Двое.
— Дети — ето правильно, — убежденно заметил Демьян и уже мягче, доброжелательнее поинтересовался: — Не у тещи гостевал?
— Какие там гости. Картошку еду копать.
— Понятно. Издалеку?
— Да из Минска. До Пинска маршрутным доехал, а до Заозерья — на попутных вот… спасибо.
— Ничего. Теща встретит зятя как полагается. Уже, мабыть, и пива цебер сварила?
— Не занимается этим, а государственную покупать на пенсию накладно.
— Сколько же получает?
— Сто двадцать.
Демьян присвистнул:
— Ни хрена себе! Это, считай, моя зарплата без левых.
— Заработала в колхозе.
— Та-ак, — крякнул Демьян. — Своя квартира в Минске?
— Частную по договору снимаю. Своя еще не скоро…
— А где работаешь? Или, может, служишь?
— На тракторном. Мастером.
— Случайно Ивана Дубровного не знаешь? Он там в больших начальниках…
— Дубровный? Иван Трофимович?.. Вот те на! Так это ж наш начальник смены! Который год с ним… ругаемся. Служба у него такая. Не-ет, толковый сменный, — оживившись, уточнил попутчик. — А вам он кем приходится?
— Шурин. Видишь, мы с тобой почти приятели. Как оно в жизни бывает, а?.. Как звать-то? Передавай, Геня, привет начальству.
Когда подъехали к племсовхозу «Заозерье», попутчик покопался в боковом кармане куртки, вытащил приготовленный рубль и, мельком взглянув на протиравшего стекла водителя, припечатал ладонью мятую бумажку к сиденью.
— Возьмите вот… Спасибо.
Демьян, искоса взглянув на рубль и на засуетившегося у дверки попутчика, протянул деньги обратно.
— Забери. Ты ж на три рубля передрожал — выходит, я еще должен тебе. — Он улыбнулся. — Возьми-возьми! Гостинца детишкам не забудь купить.
Проезжая реденький сумеречный лесок, Демьян заметил, как справа из развороченной копны соломы посреди поля к дороге метнулась человеческая фигура. Баба? Невольно прижал педаль газа. Клонясь вперед и убийственно медленно вытаскивая из разбухшей после дождей пахоты ноги, женщина в черном, с прижатым к груди свертком, не успела к шоссейке: молоковоз проскочил мимо. Метров через сто Демьян оглянулся и через зарешеченное заднее окошко увидел: женщина, вихляясь всем телом и прижимая к груди, кажется, ребенка, продолжает бежать вслед за машиной. Поскользнулась, упала на колени…
— Вот… случай! — Демьян матерно выругался и, едва касаясь ногой тормоза, на большой скорости развернул машину — узкая, потемневшая к ночи лента шоссейки только чудом не вырвала у него из рук баранку.
Через минуту Демьян, держась одной рукой за баранку, другой, свободной, открывая дверцу, увидел напротив красивое осунувшееся лицо: выразительные черные глаза под смелым разлетом топких бровей.
— До Плотницы, водитель? — спросила сиплым, простуженным голосом и годовалого ребенка, туго замотанного в старое байковое одеяльце, протянула; сама, как дикая кошка, вспрыгнула на сиденье, затаилась, настороженно поглядывая на шофера.
— Что ж ты ребеночка так-то?.. — сочувственно проворчал Демьян, выждал, пока попутчица придет в себя, и бережно передал ребенка матери. Стиснув зубы, воткнул вторую передачу; заострившимся взглядом щупал дорогу и старался не думать о неожиданных пассажирах.
В тепле дитя проснулось, заплакало, пробуя выпростать ручки из пропитанного сыростью одеяла. Демьян тотчас сбросил скорость, с состраданием глянул на острые белые коленки молодой матери, на которых заходился от крика маленький.
— Да раскрой же ты его, мамаша… Задушишь, проклятая, дитя!
