Вера пробыла в доме Сукачей почти неделю. Хозяйка, ухаживая за больной и ее ребенком, привязалась к ним, словно к невестке с внуком. После разговора с Тамарой, похоже, частично подслушанного, Вера неохотно удовлетворяла по вечерам любопытство ее старшей сестры. Но как только поднялась с постели, почувствовала себя лучше, — сразу засобиралась в дорогу.
Надежда навязала окрепнувшей после гриппа гостье в узлы одежды и еды, добыла где-то и детский костюмчик, горько всплакнула, держа на руках маленького Тарасика, непрерывно поправляя на нем кофточку и разглаживая невидимые складки.
Демьян, узнав, что Вера собирается в Минск, отлучился на автобазу и с молчаливого согласия заплаканной жены вызвался отвезти на вокзал, помочь с билетами.
После того как Никодим вернулся из мест заключения, много воды утекло в Припяти. Сменилось поколение. Многое забылось. Никодим закончил в Островецке курсы продавцов и начал заведовать сельмагом. Вера росла в хате бывшего предателя-полицая на тех же правах, что и две его старшие дочери.
Торгашеская жилка, которую Никодим вскоре почувствовал в себе, помогала выкручиваться во время всевозможных проверок и ревизий, и придавала весу в собственных глазах. Если б не прошлое!.. Проводя ночи в пьяном чаду за картами, утром, до света, поднимался и в одном исподнем привидением шастал по хате, костылем выгоняя домашних на болото за клюквой: «Пошли вон, мокрохвостые! До вечера чтоб не появлялись на глаза!» Хорошо, если успевали прихватить из кухонного шкафчика на целый день мыканья по лесистому болоту ржавый кусочек сала да хлеба горбушку. Сала почти всегда доставалось на один зуб, но какой необыкновенный вкус у него был! Да и ягод к хлебу было вдоволь…
С началом лета считалось в семье за большой грех не побывать за целый день в лесу; копеечный прибыток от сбора земляники, черники, малины ненамного возрастал к августу, когда созревала ежевика, смородина, клюква. Ягоды сдавали на заготовительный пункт, и сперва заготовители беззастенчиво обирали детей, валившихся от усталости с ног, а затем отец дома подозрительно пересчитывал медяки…
Один раз десятилетняя Чернушка, как прозвали ее в детстве за вороную, жестковатую от солнца и воды копешку волос на голове, сдала свой дневной сбор ягод и, не удержавшись от соблазна, на часть вырученных денег купила в автолавке мятных пряников. Проголодавшись за день, она тут же, у машины, съела их. А потом вспомнила, что надо идти домой… Знала, что лучше сразу сказать правду, потому что отец непременно вечером наведет справки у дружка-приемщика. Дрожа от страха, выложила все как есть. Никодим, ничем внешне не выдав себя, попросил подать ему холодненькой водички и, когда Чернушка с кружкой в руке приблизилась к отцу, цепко ухватил ее за смоляной вихор, намотал для верности на пальцы. Прошелся несколько раз костылем по худой узенькой спине девочки и, не удержав за волосы, не выплеснул злость, а только больше распалился; забившееся под кровать дитя, как собачонку, дико скулящую от страха и боли, попробовал доставать ясеневой, высохшей в кость палкой. Каждое удачное попадание все более вводило его в раж, и он делал изощренные попытки ткнуть девочку с той стороны, откуда она меньше ждала. К счастью избитой в кровь Чернушки, прибежала с фермы мать. Еще на подворье почуяв неладное по доносившимся из дома стенаниям, она вскочила в спальню и разъяренной тигрицей налетела на мужа-инвалида. Упав на него, тяжелыми, не отмытыми от навоза руками била его по лицу, рвала в исступлении жидкие волосы, пока обое — она и он — не выбились из сил. Плача над приемной дочерью, отмывая ее от крови, с надрывом кричала ему: «Мало ты сирот по свету пустил?!. Ты не калека, не-е!.. Пачвара! Фашист!.. Завтра же вызову милицию!»
И не вызвала. И все осталось в этой семье по-прежнему. А еще спустя неделю Чернушка, неся отцу покупку, потеряла почти у самого дома сдачу — пять копеек. Тихонько скуля и подвывая, зажав во влажной от слез и пота руке пачку махорки, проискала деньги до самого вечера… Она так бы и не решилась показаться на глаза отцу, если бы ее не выручила на этот раз сердобольная тетка Федора. Подошла, спросила, отчего плачет, и дала свои пять копеек: знала Никодима с молодых лет…
И еще врезалась Вере в память картинка из далекого-предалекого детства.
