Накануне Василеи, в субботу утром, ушла она с подружками по ягоду на болото и пробавилась, как всегда, почти до вечера. Возвращаясь домой с полными туесками земляники, девочки и не заметили, что Чернушка приотстала от компании. А она, решив добрать ягод в поллитровую баночку, лазила на коленках по пыльноватой обочине дороги. Да так увлеклась, что не обратила внимания на остановившуюся от нее метрах в двадцати грузовую леспромхозовскую машину. Шофер, приземистый лысоватый мужчина в косоворотке, воровато оглянувшись и прислушавшись вроде к чему-то, не спеша направился к ней. Приветливо взмахнул рукой, которая у него странно вздрагивала и шевелилась в воздухе: «Много набрала, девочка? Ого!» — притворно удивился он. И вдруг молча, сильно толкнув ее в грудь левой рукой, а правой на лету ловко подхватив увесистую корзинку, — со всех ног кинулся к машине. Уже в кабине оглянулся, возбужденно фыркнул и заученно воткнул третью передачу. Чернушка, плача навзрыд и пока еще не прислушиваясь к боли в саднящем от удара о пенек плече, подождала, пока машина тронется, и побежала вслед за ней, несвязно крича и махая алыми от ягодного сока кулачками до тех пор, пока кузов грузовика не скрылся за лесным поворотом…
Зарывшись с головой в мягкий прохладный мох, она решила не возвращаться домой. Что ей было до того зла, которое цепко, как репей, укоренилось в душах людских? С нее достаточно было на этот раз того, что у нее отобрали ягоды, что ее заели за день комары и мошкара, а с самого утра она укусила два раза хлеба… Но не это, было самое страшное: как показаться после случившегося на глаза отцу? Разве поверит?..
Отыскали ее через несколько часов под елочкой: свернувшись калачиком, Чернушка спала на сухой, жестковатой подстилке из прошлогодней хвои. Когда Никодиму сказали об этом, он нахмурился: «У-у, вовчанё!»
Потом были еще обиды, когда, например, после окончания восьмилетки Вере было отказано в пяти рублях на выпускной вечер. И как вначале ни было горько и стыдно, со временем и эта деспотическая выходка отца зарубцевалась в душе. Обиды… Мало ли она успела забыть их на своем коротком, как чужие платьица, донашиваемые ею, босоногом веку? Обиды осыпались, как цыпки на ногах, а Чернушка как-то незаметно для хотомльцев выкрасовалась в стройную, как молодая вишенка у забора по весне, черноглазую привлекательную девушку.
В семье свободнее вздохнули после того, как у Никодима обострился воспалительный процесс культи. Однако ж радоваться было нечему: открывшаяся рана вынудила Никодима расстаться с магазином, а самогонка окончательно свалила его на житейское дно, доведя до преждевременного конца…
Никодим ушел из жизни, и о нем никто в Хотомле не заплакал, не заголосил, как никто не обрадовался, не обнял его по возвращении в родное село. Тогда, много лет назад, Верка, доверчиво прижимаясь к рукаву его ватника, пропахшего дымом таежного огнища, семенила сбоку…
Глядя на присмиревшего в гробу отца — прибранного, вымытого, причесанного, — она вспомнила и недавнее свое горе, когда не поднялась однажды поутру корова Лыска. «Чертов» ветеринар «тянул резину», и отец, облегчая душу руганью, тайком от домашних подсыпал в пойло Лыске медного купороса, отчего корова к утру вытянулась в страшных судорогах. Вера, не зная причины несчастья, переживала смерть любимицы, зато отец получил деньги за страховку. И вот теперь, обласканная со всех сторон, окруженная сочувствием и состраданием мокрых лиц в доме, ставшем для нее родным, она еще не совсем ясно поняла, что все ее прежние беды в один миг растворились в э т о й огромной, как океан, беде. Все отступает перед смертью, кажется мелким и незначительным.
И потом, когда вдовство и сиротство сжились в пустой хате (старшие сестры работали: одна в областном центре, другая в Минске), облик покойного отца не стал ей понятнее и ближе, но и отречься от него ее никто не мог заставить.
Вере не хотелось расставаться с домом, в котором она так и не узнала, что есть на свете горькое слово — падчерица.
Но общая волна захлестнула и ее, выбросив на берег в Минске.
Довелось за эти два года — после вынужденного ухода с городской квартиры и до случайной встречи с Тамарой в доме Сукачей — поработать и на овощной базе, и дворничихой в областном центре… Но Веру по-прежнему тянуло в Хотомль. Наведывалась в деревню часто не в пример сестрам, которые всегда старались держаться от нее на отдаленье. Да и она к ним — особенно к старшей Алле, забросившей воспитание детей и дважды лечившейся от алкоголя, не тянулась все эти годы… Приезжала с полными сумками, а возвращалась в город налегке. В последний приезд, может, осталась бы надолго, насовсем. Но гордость взяла свое — без гроша, без ясной цели пустилась с маленьким Тарасиком в дорогу…
