Они лежали на полу, разделенные раскладушкой с безмятежно раскинувшим на ней руки Игорьком, и молча слушали дробное постукивание капель дождя о жесть подоконников.
— Ты, наверное, уже не помнишь старого Галайду? — Мягкий, приглушенный голос Тамары долетал будто из-за перегородки.
Сергей слегка приподнялся на локтях.
— Это того самого ольшанского колдуна?
— Тебе было всего годика три, когда он сгинул. Собрался помирать, а вместо этого как в воду канул. До сих пор не знают, как, что и где.
— Слыхал вполуха эту легенду… А ты что это колдуна на ночь вспомнила?
— Да так. В сорок первом мне исполнилось шесть годков. На дворе стояла, кажись, мокрая осень, дожди все на огороде погноили. На вечеринки от начала войны не собирались — нечего было на них делать, поэтому шли, в основном женщины, в соседние Ольшаны. Восемь километров туда да обратно столько же по грязи: старец Галайда библию толковал. Занятно это у него получалось. Однажды только мама взяла меня с собой, а вот запомнилось…
— И ты в шесть лет понимала, что толкует библия? — Сергей снисходительно покосился в темноте на сестру.
— Да не в библии дело, а в самом толкователе. Думаешь, мы заради нового и старого завета ноги били?.. Люди надеждой жили, и он это слово умел заронить в душу.
— Ага, сейчас дошло. И о чем он вам толковал?
— Дядя, ножки промочил… — всхлипнул во сне Игорек.
— Тсс! — Тамара прижала к губам палец, наклонилась над сыном, но он дышал ровно и спокойно. — Может, тоже спать будем?
— Куда теперь заснуть! Колдун в белом стоит перед глазами.
— А ты не смейся. Он первый сказал нашим людям, что немец допрет до Москвы, а от красных стен Кремля русское воинство погонит и погонит его до железных ворот смуродного Берлина… Откуда он мог знать такое, скажи? Ну, что крови невинной много прольется, знали и без него. И что счастливая жизнь наступит, знали. Не это засело в памяти, а вот какие слова: чем упорнее люди будут в стремлении к богатству и могуществу, тем чаще станет болеть земля. Да никто не прислушивается к ее стону-мольбе. Запоят, закормят землю лекарствами, то есть удобрениями, урожаи небывалые соберут, а того и не заметят, что давно, болеет она. Сперва родить откажется. Случится такое, может, через сто, может, через триста лет… Точно никто не знает.
— И ты до сих пор веришь в эту сектантскую муру?
— Верю я или не верю — мне от этого не легче. Моя жизнь уже вряд ли изменится к лучшему…
— Само никогда не изменится — захотеть надо. А сказка твоя, кроме того, что очень вредная, весьма, знаешь, напоминает первую — про злого джинна в бутылке. Земля не умрет, пока мы будем жить на ней. Нет, сестра, устала ты. Помнишь, бабы белье полоскали у Дундиной кручи? Щука у меня сорвалась с удочки — я на всю жизнь запомнил почему-то, как она стояла в мутной воде, Вот и ты живешь, как та щука…
— Ладно, хватит. Оставим на завтра… Да, чуть не забыла! Вера просила дверной замок поменять. Боится одна с дитем в пустой квартире.
Вера, как прикинул Сергей, должна была вернуться с работы не раньше шести; времяпрепровождение в четырех стенах оказалось занятием до того скучным и утомительным, что не оставалось ничего лучшего, как пойти побродить по городу.
Не заметил, как очутился на Колхозном рынке. Почему притянуло, как магнитом, именно сюда, в пеструю, разноголосую гущу полушубков, платков, телег, машин — вряд ли сейчас смог бы ответить себе. Ходил между рядами, с веселым, пожалуй, даже вызывающим любопытством окидывая взглядом горы всякой всячины на столах: ранних южных фруктов, овощей, варений-солений, изредка приостанавливаясь и спрашивая «Почем?». Ему наперебой отвечали, прощупывая его короткими изучающими взглядами, и он, с деловым видом кивая — найдем, мол, подешевле, — неторопливо продвигался дальше.
