Устало погрохатывала телега. Молчал Калистрат Ефимыч. Фиолетовая полутемень извивалась по плечам, шипишником пахло с логов – тоскливо и неприветливо.
Подходили лога за логами. Травы в логах мягкие, как соболиный мех. Дорогу под колеса подбрасывает, как шкуры, – задремала Настасья Максимовна.
Снились ей медведи, поп Сидор и птичий гогот.
А гогот пошел на рассвете от озер. Гоготали гуси, чибисы голубоногие разрывали камыши.
Запахло от озер амином -холодными озерными травами…
И зеленый озерный бросился ветер – метнул к розово-фиолетовому небу лошадиную гриву, оправил шлею и синий волос Калистрата Ефимыча примял”
Тогда-то услыхали они из камышей:
– Здорово живете!…
Сидит в седле культяпый Павел – стремена подняты почти к самой луке. Резко, как чибис, кричит;
– Откедова?… Куды?…
Не отвечает Калистрат Ефимыч. Лицо багровое от ветра, что ль, А глаз, глубоко, как сом в водах, – не” заметен.
– Тпру!…
Остановились лошади. Скосились глазами и весело по-человечьему заржали.
Скатился Павел с седла в телегу, чембырь к грядке привязал – достал кисет, говорит:
– Погоняй!… Я с тобой!
– Не по пути, Павел,
Высек Павел из кремня огонек, раздул. Выкидывая из бороды камышинки, выговорил:
– Мне со всеми по пути. Одно – надоели мне все человеки! Я, Ефимыч, по-твоему, правду искал…
– Ну?
– Плюнул! Какое мне дело, пушшай сами ищут, а я за них отдувайся… Сёдни мужики, которы восстали, со мной в волость гумагу послали. Целую ночь камышами да болотинами пер, не поеду дале!… Да чо я им, на самом деле, малайка?…
– Надоело?
– Аж пуп травой пророс, Калистрат Ефимыч, надоело.
Затрясся у него на бороде камышиный пух. Повел щекой Павел на Настасью Максимовну, сказал:
– Спит?… Ты, паря, бабу-то добру подцепил. Однако мне так не везло!… Кто за правдой-то идет, кляп проглотит. Оно… самогону нету у те?
– Нет… А как ты о боге?…
Завертел тот на щеках улыбочку хитрую. Голова стала коротенькая, культяпая.
– Етова я тебе сказать не могу. За ето мне князь Таврический ноги велел отрубить.
– А говорил – видмедь отгрыз?
– Так то я охотнику баял, врал.
Он кинул шапку под голову. Лег на спину.
– Я пока усну, а там, когда я те надоем – разбуди. Которые так храпу мово не обожают, храплю я здорово… Как князь-то отрубил ноги…
– У те семья есть?…
Потупил Павел глаза в волос:
– Кажись, есть, Ефимыч… Не знаю. Дикие они, выгнали меня… А може…
Он вдруг густо, по-лошадиному, захрапел. Лошадь обернулась, взглянула удивленно и зарысила.
Проснулась Настасья Максимовна. Поглядела мягкими, сохранившими еще ночную фиолетовость зрачками, – от толчков катавшееся по сену тело, как бревешко. Заплакала.
– Во-от маяться, владычица!…
Встретился мужик, серобородый, на вершине. Поравнялся с телегой и вытянул хворостиной Павла. Павел раскрыл глаза и крикнул:
– Брось, не балуй! Я всю ночь не спал.
Мужик повис над телегой. Пискливо, по-ребячьи, проговорил:
– Ступай домой. В волость-то меня послали!…
Павел начал материться вслед умчавшемуся:
– А я не могу?… Не могу?… Ну, ладно, я в другу волость отвезу, волости все одинаковы.
И обиженно сказал Калистрату Ефимычу:
– Я целу ночь тресся – всю задницу отбил, а они другова… Что? Значит, не доверят?… Народ пошел… Раньше лучше были, Ефимыч?
– Не знаю.
– Нет, и раньше так же… Вот восстанью поселили в тайгу, большаки там из Питера явились, Царь послал, чтоб народу легше было…
– Какой царь?
– Ну, наследник. Под каким мы царем находимся, я почем знаю? Мне он ноги не сделат. Лешева мне от нево?…
– В Омске-то, бают, свой царь завелся, – сказала Настасья Максимовна.
– Толчак-то?… Это Гришка Отрепьев, а не царь. В Омске-то бардака хорошева нету, не то что царя. Я там был…
Он опять лег, а затем подполз к Калистрату Ефимычу. Сказал значительно:
– Ты на заимку свою?
– Сам не знаю.
– Поезжай на заимку. В черни-то восстанье селится. Как, грит, соберем обчество, так усех богатых мужиков перережем!… А может быть, передумают, сами в буржуи перейдут. Неизвестно.
Он сплюнул.
– А ты, Ефимыч, от греха подале – поезжай на заимку! Я те самогон хороший научу варить,
– Не хочу.
Павел лег на спину и поглядел в небо.
– Алимхана видел: силки на долине ставит. Лисица белая, грит, рассердилась – в Китай ушла… Это к побою… Воевать будем.
Желтые по дороге таволожники. Выбираются на дорогу корни – твердые, крепкие, как рога горного козла.
Дорога в камышах, налево лиственничек пошел. За ним – бронзовый Югунтос – наваленный камень.
Хвоей запахло.
Грохочет навстречу с увала телега. Размахивает вожжами, как водорослями, лохматый, облакоподобный поп Исидор. Ревет за полверсты:
– Сторро-нись!… Раздавлю!…
Поравнялся поп, осадил лошадь, заорал через всю степь:
– Здорово, мужики!… У меня, паре, пчела в меду тонет – горы!… А мед в городе – и не подступиться. Цены! Божеское дело!…
Сказал Павел протяжно:
– Довези до села, батя? Всю холку вытер, прямо как язык на сковороде.
Широко захохотал поп:
– Мм-могу, чадо!… Садись!
Соскочил с телеги, взял на руки Павла, перенес. Потом отвязал лошадь. Павел говорил в телеге:
– Что значит священное звание: на руки посадил… У меня самово отец-то ссыльнокаторжный семинарист был.
Поп хлопнул лошадь по боку и сказал:
