Вбежал рыжеволосый Наумыч и еще в сенях заорал:
– Кузька-а приехал, братаны!
Был Кузьма – борец, высокий, под потолок, круглоголов, с плоским и широким, как пельмень, носом. Звонко, точно лось, ступая башмаками, прошел в передний угол.
Медленно оглядел комнату своими узенькими глазами. Спросил Калистрата Ефимыча:
– Ты Микитин-то, што ль?
– Нет.
Кузьма опустил коротко остриженную голову, хотел, должно быть, что-то подумать, но, вяло шевеля толстыми губами, сказал:
– Ладно, коли… Меня мужики привезли. Микитина, грит, надо… мне. А на кой, не знаю. У вас тут поись нету?
Глухо положил толстые и темные, как кедровые сучья, руки на лавку. Потными, скользкими буграми подымалось тело под рубахой. Шеи у него не было, и круглая голова сонно дремала на кочковатых плечах.
Густо запахло в комнате спелым овсом и мхами.
Рыжеволосый Наумыч сказал ласково:
– А ты, Кузя, вздремни пока.
Кузьма покорно закрыл глаза. Наумыч крепко, как по стулу, стукнул его в плечо:
– Ты, Микитин, его не знашь? Кузька эта, батырь первый, борец по-городскому-то. Он, парень, в прошлом лете хребет видмедю сломал.
– Ну?
– На байгу привезли. В Чиликтинску долину баи кыргызов сгоняют. Байга – праздник будет. И будет такой кыргыз – батырь Докой. Он, парень, в Бухаре и по всей Азии кроет А мы на нево Кузьку… Понял?
– Нет.
– Ишь! Как же это ты не понял? Кузька-то с ним бороться будет.
– А потом?
– Поборет – и нам кыргызов лупить можно,
– Зачем?
Рыжебородый стукнул нога о ногу. Никитин надевал шинель. Калистрат Ефимыч сел в угол, подле поломанного шкафа.
– Чудак ты, паре-батюшка. Однако ничо не понял. Я те по пальцам раскладу… Кыргызов лупить надо, потому им офицеры с Толчаком кабинетские земли отдают. Ето раз! Баи, ихни богачи по-нашему, дикие дивизии, может, сто дивизий сооружают с Расеей воевать… из кыргызов. Ето два.
Никитин поправил под шинелью револьвер, сказал резко:
– Наш отряд не пойдет.
– Куды?
– Киргизов бить.
Наумыч взял Кузьму за плечо, потряс,
– Кузя, Кузя. Микитин-то здесь!
Кузька повел редкими бровями и поднялся.
– Который? – медленно, как прорываясь через чащу, спросил он.
Наумыч указал. Кузька, как из омута, далеко посмотрел на Никитина и протянул:
– Ты, што ль, Микитин-то?… Меня мужики привезли…
Он засопел. Наумыч сказал Никитину шепотом:
– С ним только со сна и баять можна!
Кузька, пришепетывая, медленно проговорил:
– Кыргызы-то, бают, землю отымать будут… Так ты тово!… не давай!… А я кыргыза-то тово… борца-то ихнева… убью!…
Он вытер со скулы пот и опустился на лавку. Наумыч проговорил заботливо:
– А ты, Кузя, усни!
Кузьма сонно забормотал:
– Не хочу. Поись дай!
Наумыч согласился.
– Пойдем.
Кузьма шумно, как вода, прорвавшая плотину, вздохнул. Звонко ступая огромными башмаками, вышел. Тройка отъехала от крыльца.
Никитин снимал и надевал фуражку. На лице его лежала пыль, и утомленно, точно подымая пуды, двигались тонкие веки.
– Ну? – спросил лукаво Наумыч.
Никитин упорно взглянул на Калистрата Ефимыча.
– Вернемся на заимку.
Было у Калистрата Ефимыча усталое и радостное лицо, точно он вышел из тайги после плутанья. Пригладил сонно тяжелую бороду и сказал:
– Поедем, парень, лучше. Нечего рассказывать – сами придут.
Наумыч подтвердил торопливо:
– Обязательно.
И в сенях сказал Калистрату Ефимычу:
– Микитин – башковитый парень! Люд-то сразу начальника почуял. Я им, лешакам, весной говорил, не надо убивать – сгодятся!
Длинный и легкий, как сухостойное дерево, Никитин. И только словно утомленные птицы, устало махая крыльями, летели темные глаза.
– И сгодились, паря!
XXIV
Рыжебородый, обжигаясь, дул в блюдечко, говорил:
– Сахару нету, плохо. Поди так, Микитин, года через два возьмем мы Омск?
– Раньше.
– Раньше? Значит, и сахар будет. Там японец товару понавез многа. А тебе, Ефимыч, товару на бабу тоже надо!
Глаза у него теплые, рыжие, как чай. Все в избе теплое, широкое – лавки, полати, печка. А за окном желтый осинник лопочет; дорога – точно золотая тряпица по ветру.
Сказал Калистрат Ефимыч:
– Любовь надо для люду. Без любви не проживут.
– Не надо любви, – отрывисто, точно кидая камни, отозвался Никитин.
– Нэ надда… – подтвердил серб Микеш.
Шлюссер вежливо, мелко улыбнулся.
Калистрат Ефимыч оглядел их. Довольные, сытые, и голос у него тоже стал довольный, тягучий.
– Без любви вечно воевать будут. Нельзя так.
– Пусть воюют. Надоест – хорошую жизнь устроят.
Рыжебородый, поднимая ко рту мягкий ломоть хлеба, подтвердил:
– Ета ты. Микитин, правильно!… Бьешь, бьешь когда бабу – и то спокойной жисти захочется… а во скус вошел – бросать неохота!
– Воевать надо!… Буржуя бить надо!…
Молчит Настасья Максимовна. Робко, ласково подает угощенье – пироги с калиной, молотую черемуху. Молчит – она знает все, ей говорить не нужно.
Спросил Калистрат Ефимыч Никитина:
– Вот к тебе приходят, жалуются, спрашивают… Ты что им отвечашь?
– Знаю, что ответить.
– Всем? Без любви?
– Без.
Весело протянул к нему большую волосатую руку.
– Крепкой ты, парень, чудно мне таких-то видеть! Не видал. Таких-то у нас не водилось.
– Есть.
Вздохнул Калистрат Ефимыч.
– Мимо, значит, прошли. Зря прошли… Надо бы мне их.
