– Овчина-то, Ефимыч, от Калмыкова осталась. Мы уберегли… а ты гришь, разбойники! – И вдруг визгливо закричал: – Это ты, Митрич, правильна! Новосел, он – што хмель! Вьется, а без толку! А прямо-то он, может, и на небо угодил бы! Очень проста, едрена лопатка!
Мужики заговорили разом. Торопливо докуривая цигарки, вошли еще трое.
Никитин, прислонившись к стене, упорно разглядывал Калистрата Ефимыча. От яркого света лицо его казалось зеленовато-желтым. Блекли тонкие, как лепестки, веки.
Выходя из амбара, рыжебородый восторженно сказал Калистрату Ефимычу:
– Каку машину завел, а? Я им баял, ета настоящий большак, во-о! А они, видмеди, не верют.
Он снял шапку и, хлопнув себя по розовой лысине, воскликнул:
– У меня тут – башка. – И, наклонившись к уху, шепнул: – Я те, Ефимыч, вижу. А только ты в свою веру ево, Микитина-то, не перетянешь. Хитрай, стерва!… Я тебе вот што – ты тут оставайся, я мужикам-то скажу, чтобы они тебе часовню али монастырь там построили… Молись! Нам что? Мы, Ефимыч, все можем!
Он, швыркая по сухой траве обутками, побежал догонять мужиков.
Светло-лимонная пыль клубилась в калитке. С опушки несло осиной. У мужиков тугие и тяжелые лица, словно сбирались они на весенний сев.
Никитин твердо, широко, как сваи, поставив ноги, ждал у крыльца.
– Зачем приехал? – резко, но тихо спросил Никитин.
– Не знаю, парень, – неспешно сказал Калистрат Ефимыч. – Жаловаться не умею. Может, и придумал бы что… Жаловаться мне не годится!
И проговорил:
– А ты меня по новоселам возьми. Меня, парень, знают… Вы люди незнамые, а меня… ничего… уважают. Вы там говорите, а я посмотрю…
Никитин, враждебно сузив губы, отвернулся. Помолчал.
– Хорошо. Я не боюсь. Поедем.
Голубая стала земля. Темно-голубые томятся глаза у Настасьи Максимовны. Пройдется по горнице, сядет, вздохнет.
– Тут и будем зимовать, Листратушка?
– Тут.
– Эх, восподи!… Народ-то чужой, бездомный – ни Лопатины, ни скотины.
– Пригонют.
– И не прибрано, не угояно!
Синие шепчутся со двором сени. Храпит по-лошадиному густо-синий двор.
– Угоится!
– Я и то подмела тут два раза днем-то. И все равно что не метено… опять сор. Сору-то по всей елани!
Фиолетовая борода у Калистрата Ефимыча. Голос черный, далекий.
– Ничего, пройдет…
– Тут родить-то – поди, и бабки-повитухи не найдешь… Восподи!
Черно-синий метнулся по небу ветер. Пробежал по горам и нырнул в тайгу, спать, в валежники замшелые и теплые.
Осень!
XXII
Рвалась долина желтой и твердой грудью. Но жали, приминали бока крутые лесистые горные склоны. Трещали сухостоями кабаны и медведи.
Новоселы встречали на площадях сел и деревень посланных из Лисьей заимки. Сбирались густо пахнущие людским потом толпы. Пыль цвела над площадью.
Цвели желтыми пятнами соломенные незнакомые крыши. Лица же были свои – пыльные и волосатые, крепко пахучие.
Темно и густо ревели сотни глоток.
– Не замай!…
– Верна-а!…
– Не дадим землю-ю!…
И вечерами длинные железные ходки по твердому каменному тракту шли в горы, в Лисью заимку.
Поселки уходили за поселками. Меняли агитаторам тонконогих лошадей.
По отлогому спуску еланями и редким оранжево-золотистым лесом спускались они в долину Копай.
Рассказывали – где-то в долине ищет их конная милиция и отряды атамановцев.
– Трусишь? – спрашивал Никитин.
Калистрат Ефимыч отвечал неспешно:
– Смотрю.
Спали в лесу. В поселке боялись. Калистрат сушил на суке над костром портянки. Фыркали стреноженные лошади. Ночи стояли холодные и синие.
Сказал как-то Никитин:
– Серб говорит – мужик дрянь. Верно. Мужик – тесто.
– А ты что же, парень, дрожжи? – спросил Калистрат Ефимыч.
– Я – квашня. Дрожжи другое…
– Кумыния твоя?…
Никитин, протягивая к огню озябшие руки, ответил:
– Сам знаешь. Ты другой. Ты не тесто, Поезжай обратно, Что с нами?
– Не хочу, – упорно и тупо проговорил Калистрат Ефимыч. – Не поеду.
XXIII
Пили в пустой школе чай. Никитин подошел к висевшей карте и, указывая трубкой, сказал:
– Петербург.
Калистрат Ефимыч подошел к стене и спросил:
– Где? Тута? Та-ак… А нашева поселка Талицы?…
– Нет.
– Нету? – переспросил Калистрат Ефимыч. – Совсем нету? Ето зря.
Помолчал, вздохнул, возвращаясь к столу.
– А может, и на самом деле не надо ево… Поселок-то!
Вечером сказал Никитину:
– Поеду я, парень, на заимку. Подумать надо. Ничево не пойму. Кричат, сбираются, люду тьма. Я все больше у себя на пригоне мозговал.
Никитин сухо улыбнулся.
– Поезжай. По бабе скучаешь?
Мягко ступая, отошел от него Калистрат Ефимыч. Лицо строгое и, как кусты над оврагом, нависли брови.
– И по бабе скучать не всякий умеет. Ты, поди, не скучашь?
– Нет.
– Тоже зря. Надо о чем-нибудь скучать.
– Я скучаю.
– Знаю.
Медленно и лениво зевнул.
– Ты, Микитин, по человеку скучашь, а я по вере… Тебе легче – у те человек-то под рукой.
И, поглаживая прямую поясницу, прошелся по комнате. На опрокинутых партах густо лежала пыль. Сурово, неустанно шевелили деревья стены школы.
– Около вас-то, Микитин, я разговаривать учусь, А только нет у вас какова-то гвоздя в душе…
– Какого?
– Самого главного. Может быть, на котором подпорка держится… Тут тебе народ жалится, а ты гришь – бей.
– Бей! Только…
