— Никого! Что бы ни говорили, стой — и никаких! Премировали тебя или нет?
— Прошлый год премировали.
— А в этом году еще нет? Ну ничего… Я скажу там… Или деньгами сделаем, или патефончик…
Курьерша расплылась в широкой улыбке и стыдливо заметила:
— На что мне патефон?
— Тогда, значит, деньги, — равнодушно согласился Чоботов. — Этот товарищ со мной. Можешь впустить.
Курьерша предупредительно распахнула дверь директорского кабинета, и мы вошли.
П. С. Чоботов победоносно глянул на меня и шепнул:
— Это, значит, был покровительственный тон. Теперь смотрите: тон номер два — подхалимский.
Директор банка сидел за кафедральным письменным столом. Перед ним лежали раскрытые ведомости и книги. Директор обеими руками ворошил эти документы, а правым ухом прижимал к плечу телефонную трубку и кричал в нее:
— Что ты мне говоришь, что у тебя значится, когда у меня не значится?!.. Как это у тебя значится, когда у меня не значится??!! И тут не значится!.. И там не значится!!
На столике сзади директора, где стояли четыре телефона, затрещал звонок. Чоботов поднял трубку, в горсточку, как бы кашляя, буркнул: «Слушаю» — и приложил трубку к свободному левому директорскому уху, сказавши почтительно:
— Вас!
Директор, не разъединяя правого уха с правым плечом, заговорил в новую трубку:
— Ну, в чем дело?
(Чоботов продолжал держать трубку у директорского левого уха.)
— Да. Так — не дадим. А так — дадим. А так — не дадим. А так — дадим… Не дадим. Всё!
Чоботов словно чутьем угадал момент, когда надо было отнять ставшую уже ненужной трубку от директорского левого уха; он бросил ее на рычаг, аппарата. И снова зазвонил телефон — другой… Чоботов приложил новую трубку сперва к собственному уху, а затем — к органу слуха директора.
Директор принялся кричать в новую трубку, иногда повторяя в первую мембрану, зажатую им при помощи плеча:
— А у меня не значится! Нет, не значится! А я говорю: не значи…
Чоботов воспользовался короткой паузой и, подхалимски качая головой, заметил:
— И как вы только справляетесь, Сергей Иванович?.. Ну прямо на куски вас рвут, на куски, как винегрет, я извиняюсь… Ай, ай, ай!.. Разве ж это мыслимо — так себя тратить?.. Вот, говорят, в древнем Риме был один ответработник, так он, говорят, справлялся с тремя делами зараз…
— Это Цезарь, что ли? — презрительно спросил директор, опуская на рычаг первую трубку и одновременно передавая Чоботову трубку № 2. — Ерунда. Щенок ваш Цезарь. Ему бы ввести жесткую финансовую дисциплину…
— Сопляк! — подхватил Чоботов. — А я что говорю? Просто раздут нездоровой буржуазной шумихой… Но не буду вас задерживать, товарищ директор: подмахните вот здесь, и я, тово, испаряюсь…
Директор подмахнул…
В бухгалтерии Чоботов поднял указательный палец и сказал мне:
— Тон номер три — фамильярный. Наблюдайте!
После чего направился к барьеру, за которым виднелась чья-то молодая, но очень быстро — ну прямо на ваших глазах — лысеющая голова. Чоботов подошел и, весело подмигнув, обратился к владельцу головы:
— Я, понимаешь, к тебе по следам пришел: иду и смотрю, понимаешь, на пол: где твои волосы валяются, там ты, значит, проходил…
Лысый машинально принялся приглаживать расческой свои жидкие кудри. А Чоботов долго и добродушно смеялся. Потом как-то сразу со стуком захлопнул рот и сказал:
— Ну, ладно, ладно, на, черт паршивый! Выплачивай наличными! Вот резолюция директора.
Лысый сотрудник принял бумагу, долго изучал ее и потом сказал:
— Не имею права, поговорите с главбухом.
Чоботов вырвал у лысого из рук бумагу и пригласил меня следовать за собой за барьер.
Еще раз подняв палец, Чоботов внушительно сообщил мне:
— Начинается тон номер четыре — хамский. Главный бухгалтер всегда боится, что у него где-нибудь что-нибудь не в порядке. Людей много, а отвечает он один. Следственно, на бухгалтера надо кричать, и тогда он робеет.
Мы подходили к внушительному американскому бюро в стеклянно-фанерно-стеклянном закутке.
— Вы — главный бухгалтер? — брезгливо спрашивает Чоботов.
— Я, — отвечает тучный блондин. — Что угодно?
— А то угодно, что пора бы вам привести в порядок вашу отчетность!
— То есть? — неуверенно говорит бухгалтер.
— Вот вам и «то есть»! Насажали здесь сорок человек и восемь лошадей, и каждый делает что хочет!..
— Да что вам угодно? — совсем уже бледный, лепечет бухгалтер. — Если вы насчет счетовода Кропотова, так он с завтрашнего дня уволен…
— Нет, тут не Кропотов, тут хуже пахнет…
— Василисина у нас уже не служит! — истерически перебивает бухгалтер.
— И черт с ней, с Василисиной! Я требую, чтобы у вас по резолюции вашего же директора выдавали деньги!
Главбух испускает вздох облегчения.
— Только-то? — нежно шепчет он. — Где ваша бумажка?..
Через пятнадцать минут с ордером в руках мы подходили к кассе.
— Тон номер пять — ласковый, — говорит Чоботов. — Почему ласковый? Потому что кассира иначе не проймешь. Если с кассиром грубить, он закроет окошечко и будет до вечера переслюнивать трешки. И ничего нельзя сделать. Это первый человек — кассир… Тихону Николаевичу наше! — вдруг запел Чоботов. — Как живете-можете? Как здоровье? Супруга как?
