Теперь остался лишь тусклый свет, влажная морось холодного дождя, круглые речные камни и старая рыжеватая трава с высохшими соцветиями.
— Помнишь тот день, выжженный волшебник? — «Лавьенда» хихикнула. Голос у нее стал другим. Едким и ядовитым. — Горький для тебя день. Я правильно все показала? О, да. До сих пор чувствую твое разочарование от того, что проиграл ты.
Мильвио посмотрел на существо в облике Лавьенды с усталым терпением:
— Мое разочарование лишь в том, что я разочаровал сам себя, когда считал ее беззащитной и нанес последний удар. Но тебе никогда не понять человеческих эмоций. Ты — лишь та сторона. Лживая и бесконечно жадная. Это твоя основа.
— Ложь? Жадность? — Лавьенда смешно, словно марионетка из цирка, наклонила голову. В этом движении не было ничего людского. — О, нет, человек. Это основа вашей жизни. Ваша суть. Вы — незваные гости, которые ради лжи и жадности некогда пришли в наш мир, уничтожили его, изменили, сделали тех, кто там был, другими. Ради магии, которую я теперь отберу у вас навсегда. Ради власти, которой ты лишился. Я добьюсь, чтобы больше не существовало человеческое волшебство, чтобы вы никогда не докучали нам. Теперь мы сделаем то, что когда-то вы сделали с тем, что смеете называть той стороной.
— Я не понимаю тебя.
— Вы никогда не понимаете. Ни те, что совершили это, ни ты, ни твой друг Гвинт, которого так легко было обмануть. Мы ждали долго. И у нас получилось, — сказали голоса из ее глотки, и черты Лавьенды потекли, изменились, теперь перед ними стояла другая женщина. Тэо уже встречал ее, так похожую на Шерон.
Статуэтка Бланки. А еще статуя на могиле Тиона.
Арила.
— Не смей, — процедил волшебник.
— Она оказалась нашим ядовитым кинжалом, — у волшебницы был голос Шерон, и Тэо вздрогнул от этого осознания. — Я так долго шептала на ухо Гвинту, говорила, что он должен сделать. Это ведь он убедил ее прикоснуться к перчатке и все запустить сначала. Ты не знал?
Смех.
— Мы столкнули вас лбами. Чванливые люди. Тиона и Мелистата. Оставалось только ждать итога.
— Но ты не дождалась. Не подумала, что асторэ придут нам на помощь. Тион обыграл всех, забрав силу, запечатав осколок тебя, когда ты была еще слишком слаба.
Смех.
— Не меня, глупый волшебник. Не меня. — И снова многочисленные голоса заговорили:
— Ибо мы та сторона. А тот, кого ты называешь осколком, не мы. Вы все незваные гости. Тогда. И сейчас. Даже теперь вы пришли без спросу. Здесь и останетесь. И ты. И твой асторэ.
Она резко вскинула голову к вишневому солнцу, вновь поднявшемуся над горизонтом. На солнце была тень.
— Умно, — у Арилы была улыбка людоеда. — Умно отвлечь меня волшебником.
И она исчезла, оставив их на холодном берегу.
Бланка понимала, что надо спешить. Что путь не пройден и это существо теперь знает о непрошенных гостях в своем мире.
Нити стали плотнее, толще. Больше не нити, а веревки, вот-вот грозящие превратиться в канаты. Они трещали, ударялись друг о друга, издавая звуки, точно детские погремушки.
Слишком громко, чтобы остаться незамеченной.
Слишком.
Но она уже видела то, к чему так стремилась. Клубок нитей, переплетенных между собой в тугой, совершенно не распутываемый, на первый взгляд, узел.
Бланка осторожно встала на колени перед ним и коснулась пальцами. Тут же последовала реакция на касание, нити пришли в медленное движение, потянулись в разные стороны, словно потревоженные дождевые черви, затягивая узел еще сильнее.
Она крепко взяла его левой рукой, а правой достала из растрепанной прически заколку с ядовитым шипом. Яда в ней не осталось, последний потрачен в вечер, когда в особняк посетили люди Кара.
Бланка воткнула заколку в самый центр узла, решительно и без жалости, как ночной разбойник втыкает стилет под ребро какому-нибудь припозднившемуся бедолаге. По узлу разбежались бледные, мерцающие волны сероватого света, и она подцепила самую некрепкую из нитей, потянула, ослабляя.
Чужая память подсказывала ей, что делать все надо осторожно, аккуратно, но быстро. Узел сдался перед ее решительностью, признавая право сильного.
Кинжал, к ее удивлению, когда она вытащила его из ножен, тоже тлел бледно-серым светом, а статуэтка в сумке грела бок даже через ткань. Госпожа Эрбет выбрала нужную нить, та оказалась самой тонкой из всех и холодила почерневшие пальцы, а после — перерезала ее.
Вслушалась в мир. Тот молчал. Хорошо.
Она достала из сумки бурую от крови тряпицу, развернула и взяла первый волос, испачканный в крови Шрева. А после старательно и прилежно начала вплетать в нити, придавая будущему узлу новую форму.
Новую суть.
Новое предназначение.
Солнце клонилось к закату.
Бордовое, словно спелая вишня, оно перестало мучить все живое и наконец-то одаривало побережье теплым, благодатным дыханием. Потемневшие волны — ослабленный свет уже не мог проникать сквозь морскую толщу — дробили солнечный шар на тысячи осколков.
Нагретые за день растения теперь отдавали аромат воздуху, и Сабир, стоявший на балконе отцовской виллы, с удовольствием вдыхал, легко их различая.
