– Как он это сделал – ума не приложу! – напоказ возмущался глава храма, собственноручно вырвав одну лебедину и обвинительно ею потрясая. – И, главное, зачем?! Его же так хорошо приняли, заплатили…
– Он не умеет по-другому. – Архайн с непонятным Цвирту выражением следил за кружением двух бабочек: редкостных, уже несколько лет не виданных в этих краях рыжекрылов. – Сила, к которой он взывает, идет на потребу растений и тварей, а не человека.
– Так это был тваребожец? – охнул пораженный глава. – Настоящий?!
– А прежде тебе доводилось иметь дело только с поддельными, брат?
Знает, с противным холодком в груди понял Цвирт. Знает и издевается.
– Да кто их, сектантов, разберет, – уклончиво ответил он и попытался сменить тему: – Какая ж это потреба? Пустоцвет один, а то и вовсе гнилье вместо середки, даже семян не собрать.
– Пока – да. Но если дело пойдет с той же скоростью… – Архайн отвернулся от забора. – Пожалуй, я увидел все, что хотел.
Цвирт украдкой перевел дух.
– Только вот еще…
– Да, брат? – снова насторожился глава храма.
– Если пастух прирежет больную овцу, сие не грех. Но если он украдет ее себе на обед, то уподобится тварям дикоцветья. – Архайн говорил негромко, доверительно. Старший брат, беззлобно пеняющий младшему за мелкий проступок. – А это уже нехорошо. Другие слуги не станут его судить, но сможет ли он оправдаться перед господином?
– Не беспокойся, брат, – расслабившись, заулыбался Цвирт. – Я найду, что ему сказать.
– Что ж… – Замах был так быстр и короток, что не вспугнул даже купающихся в пыли воробьев. Они разлетелись секундой позже. Архайн пропустил плеть сквозь кулак, стирая кровь, и уже в пустоту закончил: – Тогда иди и скажи.
К полудню лес прогрелся, как лежащая на печи губка. Солнечные пятна полян казались раскаленными угольями, разбросанными по горячему пепелищу чащи. Воздух загустел и лип к гортани, иссушая ее за несколько вдохов. Джай устал сглатывать – бесполезно. Хотелось завалиться под какую-нибудь березку, задрать ноги на пенек и медленно таять, словно кусок вынесенного из подвала льда.
Роща в пойме реки подарила странникам небольшое облегчение – здесь разгуливал свежий, вволю напившийся ветерок. Вода бежала в ту же сторону, так что пересекать ее не пришлось, пошли краем берега.
– Как же мне надоело это дикоцветье! – пропыхтел Джай. Запах его пота нравился слепням больше всего, и они охотно перелетали к обережнику от отмахивающихся Брента и ЭрТара. Пока несколько насекомых провокационно кружили перед лицом Джая, одно подкрадывалось сзади, с налету пробивало жалом рубашку, делало несколько жадных глотков и торопливо драпало. Самым разумным было бы сдаться и минутку постоять спокойно, пока все твари не насытятся и отстанут, но обережник не привык сдаваться без боя. – Одно и то же: за елкой береза, за березой елка…
– Хотите, спою вам горскую дорожную песню? – ЭрТар с плотоядной нежностью потрепал вепря по заду. Тот сердито взвизгнул и мотнул хвостом.
– Тебе уже лучше? – не оборачиваясь, холодно осведомился жрец. – Может, отпустим «хрюшу»?
– Нет, мне все еще очень плохо! – нахально заявил горец, лаская взглядом уже кабаньи уши, приобретающие в его воображении милый копченый облик.
– Надеюсь, не хуже?
– Нет.
Вот тут ЭрТар соврал. Ему, потерявшему уйму крови, приходилось прилагать все усилия, чтобы хотя бы удержаться на кабане, не говоря уж о том, чтобы слезть и пойти рядом. Но горец скорее бы хлопнулся в обморок, чем в этом признался.
Брент, уловив что-то в его голосе, все-таки оглянулся, скривился и постановил:
– Привал.
Джай, не выбирая места, со стоном облегчения растянулся на земле. Вепрь остервенело встряхнулся, и ЭрТар очутился там же. Подскочивший Тишш испуганно потыкался в хозяина носом. Горец минутку полежал неподвижно, с раскинутыми руками и закрытыми глазами, усиливая беспокойство кошака, а потом с боевым кличем обхватил киса за шею и повалил рядом.
Брент бросил свое одеяло и, спустившись к воде, начал горстями плескать ее в лицо, давая надежду, что блаженство передышки продлится хотя бы четверть часа.
– Хорош валяться, идите хворост собирайте, – неприязненно буркнул он.
– А что у нас на обед? – живо заинтересовался горец.
– Кота твоего зажарим…
– Э? – ЭрТар оценивающе потеребил Тишша за пушистые щеки. – Чур, мне ляжку!
Кошак, не догадываясь о своей печальной участи, замурлыкал.
– А я бы кабанчика предпо… – Обережник осекся и уставился в реку. Из-под коряги выскользнула длинная тень и двинулась к отмели, неуверенно трогая поверхность воды колючками плавника. Подплыла к ладоням Брента – и замерла, как выезженный ящерок, сам покладисто вставший промеж оглобель.
Жрец медленно выпрямился и развернулся. На вытянутых руках мужчины неподвижно, как палка, – или, судя по выражению его лица, отлитая из золота святыня, – лежала узкая темно-зеленая рыба в черных пятнах и разводах. Брент минутку постоял с ней, как будто выжидая, пока все налюбуются, и подбросил добычу вверх. Рыба упала на землю между парнями и, словно проснувшись, начала отчаянно трепыхаться. ЭрТар поскорее прижал ее коленом и подцепил за жабры.
