— Все, что я показал, а также то, чего показать не успел, а еще то, чего тут нет и то, о чем мы не имеем никакого понятия, куплено на провинциальных рынках, приобретено по наводке Знающих Людей у всяких-разных жучков, отобрано у каких-то немыслимых артелей. Извлечено из всяких невероятных дыр! Такие дыры стали в последнее время попадаться, что только держись! Всякие такие штучки можно купить в Москве — и в Кандалакше! В Ленинграде — и в Туруханске! В Горьком — и в поселке Лыково! В Новосибирске — и в Мухосранске с Задрюпинском! Причем с равным успехом. Отмечается некоторое тяготение к крупным портам и Транссибу, — но это не значит, что в каком-нибудь высокогорном ауле или в таежной деревушке вам не попадется чего-нибудь из ряда вон. У Знатного Оленевода, Героя Социалистического Труда Пельхи Этыгиновича Николаева, двадцать девятого года рождения, обнаружили что-то вроде мотодельтаплана, что-то вроде — это потому что тяговооруженность на форсаже — выше единицы: олешка мало-мало искать. Внучка приспособил. Все чин по чину, — северное исполнение: сверхконденсаторы для разогрева топливной смеси и форсажа, защитный шлем, чтобы не поморозиться, — и этот ваш ноктоскоп в забрале. Он его разбирает — как юрту, — и в нарты. Или в снегоход. Или — в аэросани. Смотря по обстоятельствам. В этом году купил, потому как друзья посоветовали: практичная вещь. Об аэросанях — разговор отдельный, их он купил в прошлом году. Шибко хорошо, однако, олешка сберег. Мала-мала план перевыполнил, совсем передовик стал. Поверите ли, — не стали отбирать. Потому что к тому моменту окончательно поняли: бесполезно. Все равно, что море черпать ложкой. Главное — все же кругом в курсе! Кроме нас. Типичная для нашего бардака шизофрения, когда все знают, кроме тех, кому положено знать, по причине того, что им-то как раз что-либо знать просто-напросто запрещено. При таких обстоятельствах они, сами понимаете, то ли не знают, то ли попросту не видят, не желают видеть в упор. От греха, значит… Мне — можно, но я ничего не знаю, потому что мне не докладывают те, кому нельзя.
— Ваши действия, Дмитрий Геннадьевич? — Перебил его монолог Керст. Вы же у нас человек государственный. Можно сказать — недреманное око социалистического государства. Доложили уже Куда Следует?
— А КУДА — следует? — Горько усмехнулся Гаряев. — Вот вы меня перебили, а, в соответствии с той же шизофрелогикой, получается, что — кому мне докладывать-то? Может, вы, Петр Карлович, подскажете? Дмитрию Филипповичу? И о чем будет доклад, а, главное, — что он предпримет? У него даже службы соответствующей нет, поскольку подключить ГРУ к разборкам такого рода внутри страны он просто не имеет права: это очень быстро выльется в большую заваруху с Комитетом и милицией, а главное, — они же ведь из официально изложенных соображений секретности тоже будут искать то — не знаю, — что, и это же самое "не знаю, — что" — пресекать. Искать так, чтобы не найти, а паче того — найти, но так, чтобы вроде как и не нашли. Дядя Юра — тот помо-ожет! Тот сделает. Вот только мне категорически запрещено ставить его в известность, а ему — категорически запрещено вмешиваться в это дело. Понимаете? Все в конечном итоге опять замыкается на нас. Так что, навроде того Людовика, только я могу с полным основанием сказать: государство — это Я.
— И какой же выход вы нашли из этого безвыходного положения?
— А — надо найти и представить. Чтобы докладывать по факту предпринятых адекватных мер. Точнее, — мер, которые выглядят адекватными, потому что мер адекватных по-настоящему попросту не существует.
— Нет, дорогой. Что мы будем делать — известно. Ты скажи — что ТЫ собираешься делать, чтоб мы этого не делали?
— Ну, не знаю… Смотря чего вы хотите. Бабки, товар, чистоган.
— Этого мало дорогой, — ласково проговорил Орест Осокорь, чернявый, как еврей, зоологический антисемит родом из-под Черновцов, сын и внук бандеровцев, имевший базой Бугуруслан, — совсем мало. Хуже, — это просто-напросто не то, и ты это знаешь. Все это у нас у самих есть, не меньше твоего, — вот только дела этим никак не поправишь.
— Не знаю. Чего ж теперь делать, если уж так получилось? Назад-то не вернешь.
— Так ведь, мил человек, — подключился к разговору Шар, доставленный на толковище прямо с зоны, где он досиживал свой плевый срок по невнятной, неочевидной, нелепой статье, поскольку статьи нужной законодательством просто не предусматривалось, — и голову назад не пришьешь. Ежели ее, к примеру, оторвать.
Если захотят, то оторвут, это он отлично осознавал. Это — не дележка какая-нибудь, не столкновение интересов с одной-двумя группами, когда всех членов "семьи" можно попросту мобилизовать, а уж дальше — на войне, как на войне, и его шансы на своей территории выглядели бы явно предпочтительными: он был неправ, он провинился перед всеми, в том числе и перед своими, так что свои если и вступятся, то не все и без усердия, зато воевать придется со всем Западом, со всем Уралом и с частью сибирских семей. Но марку следовало держать во всяком случае.
