Казалось, — он смотрит в другую сторону и не видит, не может видеть выражения его лица, но, похоже, видел-таки: выдержав после высказанного оскорбления надлежащую паузу, Н" Квале осторожно, как бы между прочим, и по-прежнему глядя в сторону, пробормотал:
— Но, может быть, не все так плохо, как кажется…
— Что такое? — Черный, как сапог старшины-сверхсрочника, и такой же блестящий, генерал ощутимо напрягся. Незаурядное чутье не подводило его, когда кончалась обычная болтовня, и речь обретала предметность.
— В составе миротворцев есть наши русские друзья.
— ТВОИ друзья.
— Хорошо, — он пожал плечами, — пусть будут мои. Это что-нибудь меняет?
— Продолжай.
— В последнее время они не упускают подобных случаев. Никогда не упускают. Они, видишь ли, — настаивают, и им не могут отказать.
— И они помогут нам решить вопрос с намгали?
— Могут помочь. Мне так кажется, и вряд ли я ошибаюсь.
— Окончательно решить вопрос?
— Да.
— Гм… Интересно, — каким образом?
— Если бы я знал это, то не стал бы просить о помощи посторонних.
Да, конечно. Да если бы ты знал это, если бы ты знал то! Если бы ты знал — как, то не сказал бы. Даже разговора бы не завел. Сожрал бы всех, да и все! И меня в том числе. Как бы ни в первую очередь. Вообще мыслей в его кучерявую голову пришло довольно много, но вслух он сказал другое.
— Но ведь нам никто не мешает попробовать, а?
— Никто, — решительно тряхнул головой Н" Квале, — вот только…
— В чем дело? И помни — это ты предлагал. Не хочешь говорить по-человечески, так и не затевайся…
— Мои, как ты сказал, русские друзья обязательно попросят чего-нибудь за свою помощь.
— Что я слышу? — Генерал засмеялся дробным, несколько нервозным смехом, даже и не смехом вовсе, а так — хихиканьем, из которого исполнителю трудно бывает выбраться, однажды начав. — Им теперь недостаточно обещания идти некапиталистическим путем развития?
— Это не так смешно, как может показаться…
— Ладно. Посмотреть, пощупать, поговорить нам и впрямь никто не мешает. Белые называют это "изучить вопрос". В конце концов никто не мешает нам сослаться на объективные обстоятельства, когда вопрос намгали будет окончательно урегулирован.
— М-м-м… да. Будем надеяться.
Вошедший, совсем молодой парень, не старше двадцати двух — двадцати трех, при всей своей поджарости, — даже, пожалуй, худобе, — был огромен. Войдя в оби, бывшее чем-то вроде негласной ставки генералитета, а по сути — родовой верхушки племенного объединения хасимба, он молча, без приглашения сел, и массивный табурет заскрипел под его тяжестью. Он был в высокой фуражке с длинным козырьком, надвинутой так, что в тени ее почти невозможно было разглядеть очень светлых, редко мигающих глаз, в глухом, тяжелом на вид камуфляже, в высоких ботинках на толстенной подошве, но при этом не было никаких признаков, что ему хоть сколько-нибудь жарко. Смоляное лицо генерала Мугамбы было покрыто потом, а только слегка загорелое, неподвижное, со слегка впалыми щеками лицо миротворца выглядело совершенно сухим. Молча, не меняя выражения, выслушал он проникновенную речь о варварах-намгали, которые только одни, — Господь свидетель! — мешают построению социализма в их прекрасной стране, которая, к тому же, так богата и так выгодно расположена. Не видя ровно никакой реакции на свои излияния, генерал закончил свою речь далеко не так громко и уверенно, как начал. Что-то подсказывало ему, хоть и стихийному, но, право же, — незаурядному психологу, что всякие словесные кружева будут совершенно бесполезны в разговоре с этим серьезным юношей и могут считаться не более, чем простой данью ритуалу.
Выдержав недолгую паузу, миротворец, наконец, заговорил. Его французский был если и не безукоризненным, то, по крайней мере, весьма приличным.
— Насколько я понял, вы хотите полностью ликвидировать племя намгали, своих исконных соперников и врагов. Причем сделать это так, чтобы никакие миротворцы ничего не смогли бы сделать, а вы сами остались бы в стороне. Я правильно вас понял?
— Нам действительно нужно, — Мугамба облизнул вдруг пересохшие губы, — окончательное решение вопроса намгали.
— Я настаиваю на определенном ответе, поскольку окончательно решенные вопросы требуют для своего решения не менее окончательной определенности. Да или нет?
— Ну…
— ДА — или НЕТ?
— Да.
— Утверждают, что многим гораздо легче произнести это коротенькое слово, что бы за ним ни стояло, нежели четко обозначить свои намерения собственными словами. Оказывается, это справедливо и для африканцев. Таким образом, если ваши намерения действительно так серьезны, мы начинаем решать вашу проблему, но вы должны понимать, что это возлагает на вас не менее серьезные обязательства. Надеюсь, — это вполне понятно?
— О каких именно обязательствах, — голос генерала вдруг сорвался и он был вынужден откашляться, — примерно может идти речь?
— О, ничего особенно сложного. Вы будете выполнять все, что мы вам скажем. Просто-напросто.
— А если я откажусь? Предложу считать, что этого разговора не было вообще?
