Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова худощавого юнца, бывшего при грозном Мугамбе чем-то вроде порученца по мелочам. Он что-то сказал хозяину на Хасимба, и тот поднял на русского нестерпимо тяжелый, едва в подъем, взгляд:
— Там опять явился этот… Мганга ихний. Тебя ищет.
При сложившихся обстоятельствах миротворец почел за благо не заметить хамского "тебя" за которое в другой раз непременно расправился бы с черным генералом по-свойски, чтобы даже и мысли не возникало о возможности подобного тона. Сказал только:
— А, очень кстати… Не придется искать. Сейчас выйду…
Поднявшись, он напялил свое кепи, машинальным жестом кадрового военного оправил мундир и ровными шагами вышел под безжалостное, почти нестерпимое полуденное солнце. Генерал, двинувшийся, было, следом, остановился в дверях, худой старик, бывший сейчас, скорее, серым, чем черным, о чем-то умолял неподвижного, как идол, офицера, молча глядевшего мимо мганги — и сквозь него. И тот снова, как это бывало уже и прежде, стал теребить бесчувственного, как будто бы и не видящего его офицера, хватать его за руки и молить о чем-то, чего Мугамба не мог расслышать из-за величины расстояния. А потом, — вдруг выхватил откуда-то из недр шаманского тряпья довольно большой нож и замахнулся на неумолимого чужака. Русский коротко, без замаха ударил его в переносицу, даже не делая попыток уклониться, так, как будто бы заранее знал, когда и каким именно образом будет нанесен удар. Мганга ничком рухнул в пыль, а офицер достал из кобуры табельную "скобу" и, чуть прищурясь, выстрелил ему в затылок. Тощее тело в пыли коротко дернулось и замерло.
— Неплохая благодарность, — проговорил Мугамба с кривой, мертвой улыбкой на толстых, как сардельки, темно-коричневых губах, — за верную службу, а?
— Нормальная благодарность, — ответил русский застегивая кобуру, — большая, чем вы думаете. Вообще единственно возможная. После тех сигарет, о Черный Павлин, он больше не был человеком. Он был бродячим мертвецом. Нет, — куда меньше, чем мертвецом, — особенно после того, что сделал. Понимаешь? Мертвый, когда нет души, — это вроде как ровное место. А тут не ровное место, тут — яма… Так что, заровняв яму, я все-таки отблагодарил его, нечего грешить.
— Чего это ты им подсунул?
— "Короткое замыкание". Последняя разработка Постного. Особенно он гордился тем, что — не вызывает остановки дыхания. Мол-де это считалось для "больших" препаратов Райской Группы принципиально невозможным… Но он — сделал, хотя побочным эффектом искомой комбинации свойств явилось возбуждение на фоне ПОЛНОЙ удовлетворенности. Нирваны. Подумав, он решил, что это даже и неплохо. Звериное чутье. Колдуну я, понятно, подсунул банального "сынка", переделанного разве что только самую чуточку…
— Да-а, пользительная штуковина. Навроде водородной бомбы… Слушай, — а оно не того? Не слишком круто?
— На Земле слишком много людей. А если еще и считать человеком каждое… Короче, — у нас, у "центровых", не нашли варианта будущего, при котором нам понадобились бы черно… рабочие… — Он хихикнул. — А хороший коломбурчик вышел, а?
Ночь после целого дня ожесточенных боев девятого июня выдалась на редкость ясной. Луна, яркая луна южноливанской пустыни, хоть и была на ущербе, но успела утратить не более трети, так что светила еще вполне прилично. По мнению иных — лучше, чем надо бы. Лейтенант Шимон Кнох первым заметил, что луна померкла, как будто затянутая легким облачком, странно колеблющейся пеленой, а спустя самое короткое время невидимой стала и сама линия горизонта. Смутная пелена надвигалась на позиции бригады стремительно, как будто гонимая бурей. В свете зажженной, — вопреки строжайшему запрету и обыкновенному здравому смыслу! — танковой фары засветились, замельтешили заполошно первые белые хлопья.
— Снег! — Вскрикнул голосом, сорвавшимся от изумления на фальцет, Яша Гольдберг, только три года тому назад прибывший на родину предков из многоснежной России. — Пурга!
— Какой снег? Ты что, — с ума… — Успел ответить Кнох, а потом непостижимая пурга с оглушительным шелестящим гулом накрыла и их, и всю бригаду целиком.
