Он – молчал. Не потому даже, что не было никакого желания реагировать, а – сил не было. Голова пьяно кружилась, в ушах стоял мягкий, неумолчный, уютный гул. Прошлым вечером он лег непозволительно рано, – в пол-двенадцатого, а в три – уже был на ногах, потому что Димычу надо было непременно дать наставления насчет огурцов, поросят и двух "маслов", дозревавших в "чане". И если бы это была первая такая ночь. Во все предыдущие тоже удавалось поспать когда – четыре, а когда – пять часов. Он – уплывал, и через гул только смутно доносилось по-прежнему визгливое, но уже, все-таки обеспокоенное:
– Юра! Юра! Ты что это?! Тебе плохо?!!
Да хорошо, хорошо, – успокойся. Уплы-ываешь себе, потихоньку, навстречу величественным, неясным призрачным массам, вдохновенно бормочущим чушь…
Когда он проснулся, – укрыла-таки, не совсем еще, значит, она держалась еще довольно долго, но потом кипевшее внутри дерьмо все-таки перелилось через край. Хлынуло потоком кипящей лавы.
– Вот. – Сказала она утвердительно, как будто в продолжение чего-то, что говорила раньше, но только что. – Д-довел себя до бог знает чего с частной собственностью со своей! На ногах уже не держится! В-высох весь на скелет! В общем так: либо я, – либо энтот дом твой гадский!!!
Да ни до чего такого он себя и не доводил. Он и вообще последнее время так засыпает. Чуть присел где, или, паче того, – прилег, – и готово.
– … надо еще сообщить куда надо, чтоб поехали, поглядели, что у тебя там за хозяйство!
Спасибо, милая. Навела на мысль, потому что рано или поздно, – а придется этой проблемой заниматься. Не оставят его так просто в покое. Добудут. Так что лучше уж было бы заранее подготовиться. Обдумать, кто наедет, как это произойдет, с чем пристанут, и, главное, – как отбиваться будем? Впрочем, – чего это он? Способ отбиваться, причем так, чтоб раз – и навсегда, как раз известный. Для этой страны – универсальный. Вот именно. Просто-напросто бумага. Оформить себя звеньевым. Или, еще того лучше – по договору на выдуманной опытной делянке местного СХИ. Или сортоиспытательной станции. Уж сорта-то, – он, сам того не замечая, нехорошо усмехнулся, – он им обеспечит. Такие, каких они и в глаза-то не видывали. Занятый этими и тому подобными мыслями, он не вот очнулся, когда Розка постепенно замолкла и с характерной женской последовательностью начала к нему прислоняться. Он усмехнулся снова – на этот раз снисходительно, и несколько рассеянно приобнял ее за плечи.
– Слушай, старик, а ты на выставке Юматова – был? Нет?! Ну-у, знаешь, – отстаешь от жизни! Там та-акой сюр… – Андрюха Голобцов даже закатил глаза, подчеркивая тем самым запредельную силу впечатления. – Представляешь, – улица, вся в красно-бурых тонах, пустынная, никого нет… Представляешь? А по ней, уже наполовину повернумши за угол, уезжает трамвай … И груженый – рыбой! Понял, нет?
Промолвив сакроментальные слова относительно рыбы, он с торжеством откинулся в кресле, изо всех сил сверкая глазами.
– Откровенно говоря – нет, – ответил малочувствительный к подтекстам Толик и простодушно осведомился, – а причем тут рыба?
– Стари-ик… Ты меня просто убиваешь! Ведь ры-ыба же!!!
