Оба замерли перед небольшой круглой площадкой с выкошенной травой. Принц вошёл в центр круга. Трава была скошена под корень, а в середине круга отпечатались следы деревянных сандалий, глубоко втоптавших корни травы в землю. Было ясно, что человек крутился на одном месте, выкашивая траву вокруг себя. Но зачем?
Принца это подлинно удивило.
— Что это может быть? — он тяжело задумался. — Впрочем… Принцесса Митихидэ держит несколько белых кроликов. Не для них ли скосили зелень? Я пошлю узнать. Ну и нюх у вас, однако, Тодо-сама.
Тодо согнулся в поклоне, благодаря за комплимент, а принц кликнул слугу и велел разузнать, не косили ли здесь траву для кроликов принцессы.
…В о-фуро* Тодо убедился, что своё прозвище Златотелый Архат получил вполне заслуженно: никогда ещё ему не приходилось видеть столь явный образчик телесного здоровья. Капли воды, точно жемчужины, сверкали на золотистой коже плеч, длинные волосы, вымытые и сияющие, отливали антрацитовой чернотой. Стройный, холёный и прекрасно сложенный, принц Наримаро явно не знал отбоя от влюблённых в него фрейлин, подумал Тодо. И не была ли одной из них Кудара-но Харуко?
Однако напрямую спросить о фрейлинах он пока не решился, заговорив о том, что интересовало его ничуть не меньше.
— А этот священный меч микадо, — немного волнуясь, спросил Тодо, — правда ли, что он обладает магическими свойствами?
К его удивлению, принц Наримаро, развалившись в бочке, в задумчивости уставился в потолок.
— Ну… Этого я не знаю, Тодо-сама. Он слишком тяжёл, рукоять неудобна, остриё затуплено. Но легенда окутала эти предметы мраком тайны и обожествила. Плотно обёрнутые, уложенные в особые ящики, веками никем не видимые, они передаются на протяжении столетий просто на веру, невольно рождая вопрос, а верно ли то, что о них говорят? Казалось бы, разверни да узнай, но дух сомнения ещё не настолько силён, чтобы бороться с преданием, — Наримаро развёл руками. — А с другой стороны, может, действительно жаль уничтожить поэтическую грёзу поколений, оставив вместо неё ничем не заполняемую пустоту?
— Но мне показалось, — Тодо несколько растерялся от столь прозаического взгляда на вещи, — что вам… вам было больно видеть это кощунство. Вы даже вышли из себя…
Принц неожиданно зашипел и злобно ощерился.
— Вышел из себя? Ха! А кто бы на моём месте остался невозмутим? Разве вы не видели на этой развратной девке моё камисимо с вышивкой покойной матери? Единственное, что оставалось от неё, осквернено теперь кровью распутницы! Порвано на самом видном месте! Ещё и воняет блудными шалостями! Как тут не взбеситься-то? Можно ревновать, мстить, сводить счёты, затевать интриги и пакостить кому попало, но при чём тут, скажите на милость, моё камисимо?
Лицо Наримаро снова обрело выражение, являющееся на лике монаха, постигшего пустоту.
— Непростительно. Найду — убью негодяя своими руками.
Сказано это было уже без гнева, безучастно и буднично, но именно от этого спокойствия повеяло угрозой куда большей, чем та, что исходила от его проклятий. При этом Тодо казалась странной расслабленная неторопливость принца. Он не спешил приступать к расследованию, несмотря на проявленный ранее гнев и обещание убить осквернителя дорогой ему вещи, а спокойно нежился в горячей воде и уже дважды спрашивал слугу об обеде.
Тодо не решался спорить. Во дворце он походил на слепого котёнка, целиком зависел от знаний и сведений этого высокопоставленного сановника. А раз так, оставалось лишь сделать то же, что делал Наримаро: отдохнуть и расслабиться, ведь им, скорее всего, придётся работать всю ночь, а, может, и не одну.
Слуги внесли, наконец, дымящиеся подносы и опустили один рядом с Тодо, а второй — возле локтя своего господина. Вспомнив, что последний раз наспех перекусил утром куском тофу, Тодо ощутил волчий голод, а, рассмотрев поданное, вздохнул. Что это? Мисо широ на рыбном бульоне с лососем, водорослями вакаме и грибами намэко? Дзосуй с мясом краба, сурими и яйцом? Белоснежный рис на пару с тигровой креветкой и овощами? Сакана и нагояки? Чёрт бы подрал этих богатеев…
У себя в Исэ позволить себе такие трапезы Тодо не мог.
Принц не разглядывал поданные блюда, он просто ел, причём, как заметил Тодо, ел, как воин, держа чашку большим и указательным пальцем левой руки, не поднимая выше плеча. По ней нельзя было ударить так, чтобы горячий суп брызнул в лицо, ослепив на время. Когда он подносил палочки ко рту, они были сбоку, и никто не смог бы неожиданным выпадом направить их ему в горло. Хорошая школа, подумал Тодо, вспомнив поединок принца с двумя соперниками, и тоже принялся за еду. Но гурманом Тодо никогда не был, и через несколько минут его мысли, улетев от роскошной трапезы, вернулись к преступлению.
