О зверствах Датэ ходят легенды. В своем стремлении к абсолютной власти предводитель армии Севера не щадит никого, и только я являюсь исключением — единственная выжившая из клана Ясноликих Дев. Я сбежала, и потеря памяти кажется мне приятным дополнением к спасенной жизни. Но как теперь понять, что движет Датэ, одержимо преследующим меня? Ненависть? Или нечто ей противоположное?
Для любой Девы закрыть глаза — всё равно, что встать на колени. Глаза были нашим основным оружием. Мы не закрывали их и не отворачивались, даже когда видели смерть сестёр или своих единых, проходя через Время Скорби.
Но не в этот раз.
Я сдалась. Я погибла.
Свет и жар огня сменился темнотой и холодом речного потока. Истерзанный красным взгляд благословил наплывшую мглу. Слепота, которая некогда оскверняла лишь один мой глаз, теперь стала абсолютной.
«Полузрячая Дева — всё равно что полумужчина. Полузрячих Дев не бывает» — вспомнился мне задиристый голос из детства.
Кто бы это ни сказала, видела бы она меня сейчас. Потому что в следующий раз, когда я открою глаза… когда распахну их широко, влив в движение век силу несоразмерную их весу… я не увижу ничего.
Холод обступил меня, становясь материальным — жёстким и колючим. Вода превратилась в металл, а плеск — в звон. Течение больше не несло меня. Казалось, я лежу на дне, и давление сжимает меня со всех сторон. Я двинула руками. И снова услышала звон: меня словно сковали. Кандалы были даже на пальцах.
Недоумевая, я сделала осторожный вдох. Нагретый моим собственным дыханием воздух устремился в лёгкие вместе с запахом дерева. Я лежала в тесном ящике, и до определённого момента слышала лишь ритмичный громкий стук… собственного сердца… или забиваемых гвоздей… или…
— Постой, мы сломаем… сломаем кровать, — услышала я срывающийся, нетвёрдый голос. Вроде бы подходящий ситуации, а вроде бы и нет.
Женщина задыхалась, но не потому что пыталась сбежать. Она говорила сбивчиво, но не от страха, хотя её «кровать» собирались сломать. То, что уловил мой слух, было скорее… блаженством?
— Плевать, я заплачу, — раздался другой голос, совершенно не похожий на первый: низкий, грубый, нечеловеческий. Он не был предназначен для утешения. Для пения или молитвы. Он не подошёл бы даже для плача во Время Скорби, хотя в эту страшную пору наши голоса искажались до неузнаваемости, пугали… но не так, как этот голос — пусть даже спокойный и тихий.
— Если ты отшельник… откуда у тебя деньги и столько…
Она не договорила, пропуская что-то важное, что-то, что впечатляло ее даже больше этих денег. Что заставляло её задыхаться, а потом всхлипывать… стонать… кричать в голос.
Но не от боли.
Я осторожно подняла руку, накрывая рот, хотя воздуха и так не хватало. Да и не было никакого смысла осторожничать: громче, чем та женщина, я бы не смогла себя вести даже при желании.
Я задумалась… и довольно быстро пришла к выводу, что это худшая ситуация из тех, в которых я оказывалась. Худшей её делало то, что я не могла вспомнить остальные. Например, то, как попала сюда. Или то, откуда попала. Метафорическая темнота в моём сознании была такой же непроглядной, как и та, что меня окружала. Я могла бы с тем же успехом смотреть в глубины своей памяти. Глубины, да… потому что я знала, что живу долго. Достаточно, чтобы достичь высшего мастерства, хотя, как именно оно мной достигалось я тоже забыла. А ведь это было самое важное моё знание. Даже важнее моего имени, которое я не помнила тоже. Но я знала, что оно горькое на вкус. Хотя и не такое горькое, как чили.
Чили.
Веки обожгло, словно это появившееся из ниоткуда имя, обладало всеми свойствами жгучего перца. Я позволила слезам стечь по вискам, чувствуя привычное облегчение следом. Я поняла, что плакать в темноте и одиночестве — обычное дело для меня, но при этом казалось естественным показывать слёзы и на людях. И чувствовать при этом не стыд, а… могущество.
«Плачущие Девы».
Я уцепилась за эти слова и повторяла их мысленно снова и снова, стараясь вспомнить, или хотя бы понять, почему они звучат в моей голове не жалко, а так гордо.
Тот, кто заставлял Деву плакать, либо уже был мёртв, либо умирал в следующую секунду.
Я не стирала их. Не имела права. Я знала, что некогда это была задача совсем другого человека. До наступления Времени Скорби Девы ещё могли надеяться на утешение, и я капризничала специально, выпрашивая его. Я не помнила, как именно, но меня могла утешить только та, из-за кого впоследствии я пролила намного больше слёз. Ведь то, что случилось с Чили, было хуже смерти. И уж точно хуже, чем то, что происходит сейчас со мной.
Я прислушалась. Стук и возня утихли. Где-то неподалёку шелестело тяжелое, смешанное дыхание.
— Почему ты выбрал меня? — прошептала через минуту женщина. — Это самый знаменитый бордель в городе, ты мог бы выбирать и попридирчивее. Но ты подошёл ко мне, как только увидел.
— Твои волосы.
— Мужчины, — усмехнулась она, и я напряглась всем телом.
Так близко… совсем рядом со мной… находился мужчина? Я не могла представить, как он выглядел, но звучал он непривычно и опасно. Словно животное, научившееся человеческой речи.
— Такие же волосы у твоей жены? Или подружки?
— Я же отшельник.
