Пытается убежать, но хватает рука за шиворот, роняет в сугроб. Закидывает сверху снегом, пока барахтается ребенок, пока хохочет, безуспешно пытаясь перевернуться на живот. Загребает полные ладони, бросает прямо в лицо нависшего княжича.
Жмурятся студеные глаза. Выпускают руки, позволяя ускользнуть, а радужные блики вспыхивают призраками. Опадает снег, так и не коснувшись кожи. Облизывает губы мальчик, глядит мрачно и хищно. Вздымается учащенно грудь. Не по-господски это. А жарко, жарко, словно наступило лето.
– Вспомни, ты первый бросил в меня снежок.
– Но помилуйте, я же не в вас хотел, а в сосульку!
Взлохмаченные черные волосы топорщатся влажным хохолком на макушке. Запыхался ребенок, утирает рукавом невольно выступившие слезы, зарделись щеки.
– Вы ужасно жестокий, – произносит прерывисто. – И ужасно сильный. Но я вас все же одолею и восстановлю свое доброе имя! – Взмах, взлетает снег.
Бросается вперед княжич, ныряя прямо в снежные волны и удерживая проснувшийся было звон, встрепенувшийся на защиту. Удивленно поднимает брови ребенок.
– Простите, – лепечет робко. Тает на пальцах снег.
А княжич стоит на коленях пред ребенком. Улыбается хрустальными ресницами, прежде чем схватить за щиколотки, вновь уронить в сугроб, навалиться сверху, перехватывая поперек тела и отрывая от земли с изумительной легкостью в попытке самому подняться на ноги и протащить так извивающуюся добычу до кухни. Сучит ногами ребенок, цепляется кошкой за верхнюю накидку на спине мальчика, захлебывается хохотом:
– Пощадите! Пощадите меня! Юный господин.
Мать и сын трапезничают, сидя бок о бок. Провожают старый год и встречают новый в день зимнего солнцестояния.
Ломятся столики от яств. Тушеные овощи в прозрачных нитях лапши точно бабочки в паутине. Ломтики лосося, слезинки риса, угорь в карамели, оленина в кисло-сладком соусе. Полумесяцы из тонкого теста припорошены крошкой зеленого лука. Креветки в панировке словно увиты кружевом. Резные пряники – бутоны жасмина. Символы луны, символы начала. Паста из семян лотоса внутри.
Играют музыканты. Танцовщицы подкидывают красные зонтики и ловко ловят их. Простираются звезды по подолам их платьев, укрывают горы, сковывают реки.
На кухне же праздник не столь степенен. Дотлевает в печи усатый божок, кончился его пост. Новый божок – такой же кругленький и суровый ликом – займет его место на следующий год.
Тодо не замечает момента, когда несколько служанок разливают по чашам рисовое вино. Вот они загадочно шепчутся о чем-то, а вот уже успевают осушить две бутылочки до того, как на них обратит внимание экономка. Задорный румянец опалил щеки, глаза вызывающе блестят, дразнится хор голосов:
– А ну-ка, подыграй нам, – бросает Нокко ребенку. Вытаскивает сестру-близняшку в центр кухни. Старые зонтики в их руках.
И ребенок улыбается. Обида давно позабыта. Ушла, стоило ребенку однажды застать Нокко, глухо рыдающей на веранде кухни.
