– Гор, мой мальчик, как ты себя чувствуешь? – взволнованно воркует княгиня, ладонь на мальчишечьем лбу. – Иссу, да у тебя жар!
– Свежий воздух и сон пойдут вам на пользу, юный господин, – дает наставления лекарь, добавляет успокаивающе: – Опасаться нечего, госпожа. Видно, заморозить ноги и руки успел ваш сын, обычное дело для активных мальчиков его лет.
– Когда мне можно будет приступить к занятиям? Я умираю от тоски, – хрипло жалуется княжич, стоит Тодо его навестить.
– Скоро, юный господин. – Закрывает за собой седзи учитель. – Имейте терпение, ваша хворь почти прошла.
– Я насквозь пропитался отварами. Они такие горькие.
– Береги голос, – обрывает строго мать. Игла в пальцах, черное крыло ласточки вышито на три четверти. – Что будете читать нам сегодня, Тодо? – спрашивает мягче, не отрываясь от своего занятия…
Усталость в веках. Ведает мужской голос о храбром юноше, что спас золотую пташку от чудовища. О золотой пташке, что обратилась юной девой. О женщине, что пыталась вывести свое дитя из дремучего леса, но дитя испустило дух прямо у нее на руках. О благородном звере, что пленился проклятым цветком и утопил свое благородство в крови безвинных.
– Возьмите, госпожа, – шепчет Тодо.
Книга на коленях. Поднимается и опускается грудь забывшегося сном мальчика. Шелест передаваемой бумаги, скорый поклон. Тодо удаляется, оставив княгиню наедине с ее тайной. Касаться нарисованных черт, прикладывать к губам, пытаться унять ноющее сердце, пока не раздастся стук и служанка не принесет весть, подобную провернувшемуся под ребрами кинжалу.
– Возвращается! Наш господин наконец-то возвращается домой!
– Во славу императора восстановил он справедливость!
– Долгих лет жизни нашему господину!
– Долгих лет процветания ему и его роду!
– Да будет греметь его имя в веках!
Внимательно наблюдает князь за тем, как соскальзывают пряди с беззащитной шеи супруги, как обнажается запястье, когда женщина аккуратно наполняет чашу мужа сливовым вином. Подносит, выдыхая дрожаще-ласково:
– Мы томились без вас.
Произносит еще слова, множество слов, не смея поднять глаза, улыбаясь скованно. И эта осторожная улыбка разбивается особенно звонко, стоит дать пощечину, опрокинуть, вмиг превратив выверенную красоту в разметавшиеся обрывки.
– Ты велела сыну участвовать в церемонии.
Княгиня поднимается. Солоноватый привкус, прикушена щека.
– Да, мой дорогой супруг. Народ нуждался в вас, и я решила… – Сколь волнительно звучит это слово. – Что будет правильно показать им нашего сына.
Удар. Приятно саднит ладонь. Волосы стелются по полу, язык проходится по разбитой губе, а лихорадочная дрожь вяжет жгуты из внутренностей. Пустая чаша требует бесцветно:
– Налей.
Накренить бутылочку. Бежит золотистая жидкость струйкой, отражая радужные всполохи, что зрителями повисают под потолком. В груди княгини копится боль: так сильно сжимаются ребра, так сильно напрягается живот. Последняя капля падает в чашу. Удар.
– Еще.
Капля соскальзывает с горлышка. Удар.
– Еще.
Капля. Давится дыханием княгиня. Осыпаются заколки, когда пальцы мужа привычно впиваются в волосы, тянут рывком на себя безвольное тело, хватают за ворот, встряхивают так, что клацают у женщины зубы. Металл в ее горле. Не противиться, не перечить. Ужас загустил кровь, стоят в синеве глаз слезы.
– Кем ты себя возомнила? Решать, когда представлять моего сына народу, смею лишь я.
Темно-алый камень серег: императорский подарок, что кричит в лицо. Кричит и княгиня, когда одна из серег отскакивает прочь, порвав мочку. Пол встречает радушными объятьями, а прикосновения супруга меняются. Обретают полутона, скользят по пояснице.
– Не забывайся. Никогда.
Она еле сдерживает надрывный всхлип, когда мужская рука возвращается к ее голове, гладит, точно собаку, добавляя вдруг издевательскую нежность в свои движения, ласку и иллюзию любви. Настолько искусно правдивую, что можно было бы поверить, поддаться, если бы не многие годы замужества, если бы не два савана и третий, что висит над мальчишечьей головой, готовясь в любой миг закрыть лик.
Заключает князь женский подбородок в замок жестких пальцев. Поднимает властно, вынуждая супругу посмотреть в серые глаза, где нет и тени привязанности. Только угрюмое удовлетворение от обладания ценным трофеем.
– А теперь, жена, как следует ублажи своего истосковавшегося по любви мужа.
Катится без устали клубок времени, отмеряя 103 год от Исхода. Двенадцатая зима княжича близится к концу. Жмется к земле пушистое небо, а вереница людей затекает во двор поместья.
Они падают на колени, звякнув железом кандалов. Грязь печатями на коже, уродливо клеймо предателей. Вершится нынче казнь, вершится в назидание. Князь на крыльце, свора пред ним. Театр, в котором не играют.
