– Любимой Лилией первого императора. – Лягушачье кваканье, ненастный гул в пучине туч прокатывается дробью. – Однако дети с лилиями рождаются и поныне. Редко, но рождаются. Их умерщвляют, как только выявляют форму. – Ветер несет отголоски потустороннего вопля. – Цветущая Лилия – ужасающее действо, юный господин, а обезумевшая Лилия вовсе страшнее любого зверя в своей первозданной жажде.
На кухне непривычно шумно и людно. Плетут венки служанки, возбужденно шепчутся меж собой. Пересмеиваясь, краснеют, словно заря тронула их щеки, переглядываясь, пихают друг друга локтями, пока пальцы ловко сплетают стебли. Ароматны полевые травы и цветы.
– Какого жениха хочешь, Мокко?
– Высокого, лицом пригожего.
– Главное, чтобы смирный нравом был. И руки не поднимал.
– Не пил. А то с пьяницами бед не оберешься.
– Да в азартные игры не играл. Иначе денег не будет в семье.
– Подарки дарил, одевал красиво.
– Кормил досыта.
– Любовниц не заводил.
– А если уж заведет, то на порог их не пускал и надолго не увлекался.
– Воина себе хочу. Смелого, сильного. Чтоб на руки подхватил и так кружил-кружил.
– Дура. Помрет еще на войне да вдовой останешься раньше срока.
– Лекаря лучше. С ним и сама здорова, и дети не хворают.
– А мне бы купца. Богатого.
– Ох, девки, – усмехается беззлобно кухарка. – Раскатали вы знатно губу.
– А вы дайте помечтать!
– И правда!
– Разве не нужно еще, чтобы жених вас любил? И вы его любили? – спрашивает ребенок. Поджав ноги, перебирает горох.
– Нет, – фыркает Мокко. – Глупость это.
Нокко украдкой бросает на нее недовольный взгляд. Другие же девушки заходятся громким смехом, всплескивают руками.
– Пускай он и любит, его же любить вовсе необязательно.
– Верно. Мужчины очень ветрены и непостоянны.
– А еще привередливы, капризны и лживы.
– Полюбишь – так страдать потом будешь.
– Только бы не старый был.
– И не уродливый. А то дети выйдут страшненькими.
– Дочерей замуж выдать не сможешь, и на сыновей ни одна девушка не взглянет.
– Хочешь с нами погадать? – предлагает вдруг Нокко ребенку.
И тот скупо пожимает плечами. Чешет коленку.
– А разве на невест так гадают?
– Отстань от него, Нокко. Ты чего?
– Не гадают, – отвечает та со вздохом, отворачивается. Голубая лента в волосах. Незаметная крапинка крови на ней. Так и не удалось до конца вывести.
Служанки же потешаются пуще прежнего.
– Ишь чего захотел!
– Ты же евнух. Какая тебе невеста?
– Только какая-нибудь слепая да убогая.
– Бедняжка. Никакого ей удовольствия на ложе.
– А ну-ка цыц, – вмешивается кухарка, утирая предплечьем пот со лба. – Раззадорились-то, пустоцветы. Воздух только сотрясаете.
Хмурится божок, навострив недовольно усы. Ребенок же отводит взгляд. Гороховый стручок в пальцах. Проходит ноготь по шву, раскрываются половинки.
Вытянули шеи девушки, переплелись руками. Взбудораженные охают, ахают, на носочки становятся. Не утонул бы пущенный по реке венок, не пристал бы ненароком к берегу. Пускай плывет, родимый. Пускай скрывается вдали. Чтобы явился статный жених, чтобы случилась добрая перемена.
И невдомек служанкам, что этот обряд многие поколения тому назад был дан жителям колонии Историком Небесных Людей. Может быть, скучно ему стало, а может решил он провести в сути своей безобидный эксперимент по смешиванию культур. Оттого и пожертвовал местным очередной бережно сохраненный осколок совершенно чуждой для них традиции, принадлежавшей иному невообразимо далекому краю, обернувшему пустошью. Но когда-то прыгали там через костры и верили, что средь явившихся на гулянье девушек можно отыскать русалку.
Наблюдает ребенок, сидя на верхней ступени лестницы и подперев подбородок кулачками, а в рукаве припрятаны пучки собранной наскоро травы.
Неказист детский венок. Кособок и беден на краски – не рвать же в саду господские цветы, а в поле никто не пустит в ночь. Вплетены махровые звездочки одуванчиков, что росли у кухни.
Бросает ребенок венок на гребень волны. Тает закат тонкой полосой гранатового жара, провожает тоскливым взглядом.
– Глупости, – бубнит ребенок себе под нос, но есть в созерцании удаляющегося венка нечто, что ободряет на зябком ветру. Обещает сокровенно и заботу, и ласку, и принятие.
Пересекает Тодо мост, возвращаясь из города. Цепляется случайно взглядом за нечто желтое, стремительно несущееся по волнам. Щурится, замедлив шаг, а разглядев венок, вспоминает с легкой полуулыбкой, что принято гадать в этот летний день.
Венок же течет дальше. Не в силах нагнать остальные, кружится сам с собой, пока не цепляется за корягу, не пристает к берегу. Где его замечает княжич. Шумно пьет конь рядом, наблюдает глазом цвета ореховых скорлупок за хозяином, когда тот ступает в воду, поддевает венок кончиками пальцев, возвращая журчанию волн, увлекающих дальше.
– Вам письмо, господин учитель. Служанки принесли, – кивает на стол кухарка. – Сдается мне, оно долгий путь проделало. Искало вас, видать.
– Благодарю.
