Ярослав смутно помнил, как добрел до дома, еще смутнее — как вообще умудрился раздеться перед сном. Толик — скотина, только он умел его спаивать до такого состояния, причем совершенно непонятно, как он это делал-то. Вроде и не подначивал, и на слабо не брал, просто приносил хороший алкоголь, наливал, выпивал, закусывал и был при этом чем-то вроде вируса, страшно заразного. Смотришь на него и начинаешь тоже наливать и пить, наливать и пить, и хорошо, если все-таки закусывать, б-р-р-р. С утра Ярославу, как обычно, казалось, что больше — никогда, но за годы знакомства с Толиком он уже устал зарекаться.
На работу он пришел в состоянии крайнего уныния, ушел в том же унынии и к тому же раздраженным сразу после обеда. Честно говоря, за последнее время он изрядно задолбался перекладывать бумажки. Он обычно занимался делом больше, чем бумажками. Ими, конечно, тоже приходилось, но не только же ими! Он привык к совсем другому ритму, привык проводить много времени на строительном объекте, привык, что ему постоянно звонят, даже когда он не на работе; что даже ночью он может подорваться и поехать выяснять, что на этот раз развалилось за время его отсутствия, или на русском обычном, русском матерном, никаком английском и откровенно фиговом турецком пытаться объяснить, как им продержаться до утра, а там уже и он подъедет.
Он привык, смешно сказать, быть нужным, разруливать ссоры рабочих, вникать в личные проблемы прорабов, орать, материться, мотать нервы себе и окружающим. А в последнее время ему жилось ужасно спокойно, потому что настоящей работы не было. И он начинал серьезно подозревать, что в ближайшее время ничего нового они строить не будут, а будут сидеть и перекладывать бумажки, пока не накроются медным тазом. Надо, надо валить оттуда, и побыстрее.
До торгового центра «Магия» он дошел практически машинально — надо же, всего несколько дней подряд походил и уже привык, как лошадка, сам дошел по наезженному маршруту. Поколебался немного на пороге, осознав, что не помнит, обещал ли вчера Рите, что придет, или нет. Чертов ром, чертовы три бутылки. В конце концов он решил, что если не обещал, то ничего страшного, если зайдет. Просто кофе выпьет. А если обещал, то тем более надо зайти.
И он зашел. Вернее, попытался зайти, но не нашел пиццерию «Каприччо» на привычном месте. Вместо нее была глухая стена. Обычная стена, даже без пустой какой-нибудь витрины. Если бы он знал, как обстоят дела на самом деле, он бы, конечно, понял, что Рита куда-то отлучилась. Но он не знал, поэтому сперва он проклял свое чертово похмелье, ром, бутылки, Толика и всю свою жизнь. Потом дошел до ближайшего плана этажа, сориентировался и убедился, что ничего не перепутал, именно в том углу заведение и должно было быть. Но от этого чары не рассеялись, пиццерия не появилась, а у Ярослава пропал последний шанс списать все происходящее на бытовые причины. На похмелье, например. Из бытовых причин осталась разве что пресловутая психиатрия (бред, галлюцинации, потеря навыка читать карты?), что нисколько не радовало. Честно говоря, в глубине души он с самого начала знал, что пришел правильно, но кто же в здравом уме в такое поверит? Вот именно — в здравом уме! Насколько здрав на самом деле его ум, вот в чем вопрос.
Первым делом решил сверить свой внутренний бред с окружающими, для чего зашел в ближайший магазин и спросил:
— Вы не подскажете, где здесь пиццерия?
Молоденький мальчик немедленно выскочил из-за прилавка и объяснил маршрут, нарисовал в воздухе, продублировал на бумажке, а частично еще и просто показал. Оказалось, что его бред совпадал с бредом Ярослава: во-первых, этот мальчик тоже считал, что пиццерия здесь есть, во-вторых, он считал, что она расположена именно там, где Ярослав ожидал ее увидеть. Это было, с одной стороны, приятно, с другой, несколько обескураживающе. Ярослав все-таки полагал, что просто рехнулся и все на свете перепутал. А вот если пиццерии действительно положено быть в том месте, где ее нет…
"Может, просто закрылись?" — сделал последнюю отчаянную попытку разум. Ага, конечно. Закрылись глухой стеной. Ярослав поблагодарил продавца, вышел из магазина и — скорее от растерянности — снова пошел к тому месту, где должен был располагаться «Каприччо». На этот раз его снова не было, зато стена больше не была глухой. В ней был лифт. И это настолько не лезло ни в какие ворота, что Ярослав немедленно нажал кнопку вызова.
Не следовало требовать от Риты слишком многого — например, постоянного пребывания в «Каприччо», к услугам Ярослава и читателей. Конечно, она пошла обедать. Она и так продержалась уже — сколько дней? Пять? Шесть? Она не помнила. Считать дни и вспоминать события было слишком сложно, поскольку это никак не было связано с вопросом пропитания. Сколько можно голодать?
