А были у Бычкова зарыты три кубышки: одна – с советскими полтинниками, другая – с семейными носильными драгоценностями, и третья – с царскими золотыми червонцами на десять тысяч рубликов. Больше всего дорожил Бычков царскими червонцами… Думал носильными драгоценностями отделаться. Хорошо помнил, что где закопано.
А жена, как его еще только арестовали, сразу переменила места. Боялась, что кто-нибудь видел, как закапывали, и чтобы кто не добыл у них золото. Теперь, как получила письмо от мужа, никак не могла вспомнить, где что лежит… Такая уж бабья память. А снова копать не решалась. Почти три года прошло. Земля окрепла, не копнуть.
И вот, приехал Бычков с агентом. Сначала в доме водочки выпили, потом пошли копать… Долго искали. Наконец, все-таки нашли, хоть и не в том месте, где сначала сам Бычков указал. Выкопали добрую кубышку. Агент взял ее и ушел…
Бычковы остались одни и стали на радостях пить чай всем семейством с сахаром. Вот, сын и говорит:
– Нужно, папаня, сегодня же ночью все выкопать и в новых местах схоронить. Завтра могут прийти опять копать.
– Пойди выкопай, – сказал отец.
Полночи рылся сын в указанных местах. В конце концов, принес-таки обе оставшихся кубышки. Вывалили на стол. – Серебряные полтинники матовой кучей легли на столе, а рядом – носильные драгоценности и с ними янтарное ожерелье.
«
Как-то вечерком, на огонек, зашел Антон Антонович Кулич к своему старинному другу, проживавшему на Троицкой улице столицы. Дом был огромный и населен вследствие уплотнения до невероятности. Собственно это был не дом, а несколько домов, соединенных одним двором, выходившим и на Фонтанку. По норме полагалось на каждую живую душу четыре метра законной площади, исключая коммунальные объекты, как кухня, уборная (единственная), ванная (также единственная), коридор и сорный ящик.
В том же дворе проживала семья вдовы-генеральши с тремя дочерьми. Им полагалось до шестнадцати метров площади, называемой жилплощадью. Шестнадцать метров это уже роскошь. Девицы спали на одной широченной кровати, старуха на диванчике. Остальная часть комнаты была отведена под столовую и гостиную. Стояла «бывшая мебель», висели «бывшие гардины», и на столе стоял настоящий самовар.
Дочки естественно мечтали выйти замуж, чтобы иметь свою жилплощадь. Но так как мамаша была строга и совсем не хотела, чтобы дочки выходили замуж, во-первых, – потому, что считала всех жителей СССР большевиками, а главное – потому что, потеряв дочерей, должна была бы потерять и шестнадцать метров, которых она чувствовала себя полной хозяйкой, а взамен могла бы только получить четыре метра, и притом с кем-нибудь в общей комнате.
Дочки работали в различных учреждениях, старшая в кооперативе, вторая на железной дороге в Управлении, а третья чертежницей в Академии Наук. Старшей Надежде было около двадцати лет, она успела окончить женскую гимназию: вторая также окончила Институт благородных девиц, а третья не окончила никакого женского учебного заведения и теперь спешно заканчивала свое образование чтением бульварных романов, продававшихся тогда на барахолках в изобилии. Генеральша воображала, что держит своих дочек в ежовых рукавицах, как держала когда-то своего генерала, и не пускала их в оперу, боясь, что они попадут на «Пиковую Даму», и где могут услышать ужасную арию: «Если б милые девицы»…
– Это такая отвратительная ария, что я просто не понимаю, почему не запретили Чайковскому ее написать, – ворчала старушка, не предполагая, что ее ежовые рукавицы давно расползлись по всем швам, и дочки давно смотрели во все глаза на коммунистический мир, впитывая, как губки все, что в их возрасте впитывается. Они давно слышали эту оперу, а мамаше сказали, что были на «Русалке» Даргомыжского, чем привели старуху в еще больший ужас.
– Боже мой какой ужасный век настал, совершенно невозможно скрыться от скабрезностей. То ли дело в наше время… и т. д.
И вот, когда Антон Антонович изложил приятелю причину своего появления в его квартире, приятель немедленно вспомнил об этих трех девицах, которых посещал иногда в выходные дни, оказывая кое-какие услуги по домашности, как, например, по починке водопровода, уборной или паяния кухонной посуды. Сам он был женат и девицами мало интересовался, но при заявлении друга о том, что ему надоело одиночество, мгновенно схватился за мысль о сватовстве.
– Все-таки рюмашку, другую можно будет протолкнуть в засохшее без выпивки горло.
