Наталья пошла в разгон, – Ах ты, немецкая морда, да как ты смеешь мне, замужней женщине, предлагать свою гнусную лживую любовь! Не быть этому никогда! Я сейчас возьму кол и обломаю тебе бока, убирайся с моего дома вон, и больше чтобы я тебя никогда не видела, исчезни навсегда, полицейская морда, кровопиец проклятый! Я вот сейчас закричу, и народ скрутит тебя и куда надо сдаст быстро.
Давыдов засунул руку в карман, у него, скорее всего, там был пистолет, и сказал: «Я вот сейчас тебя грохну и уйду, чтобы ты никому не досталась со своей правдой».
– Я знаю, что ты можешь это сделать, кто в этом сомневается? – побледнела Наталья.
Неизвестно, чем бы закончилась их беседа, но в этот момент хлопнула калитка и во двор вошла Таня.
Кузьма трусливо оглянулся, надвинул шляпу на лицо и тут же скрылся под пышными кустами сирени под горизонт садящегося багрового диска солнца.
– Мама, это кто был, я что-то не узнала его? – спросила удивленно Таня. – Что ему нужно и почему на тебе нет лица?
Наталья, еще не отойдя от непрошенного гостя, проговорила: «Тебе, дочка, это ни к чему объяснять, да и не нужно это нам».
Но как-то в один из длинных зимних вечеров, сидя за прялкой, Таня напомнила свой вопрос:
– Кто приходил к нам и что ему было нужно?
Таня вспомнила, кто это был, почти сразу, но матери решила об этом первое время не говорить. Она считала его плохим человеком, предателем, полицаем, виновным в исчезновении ее любимого отца. Таня вспомнила, как он расстрелял отца Александра и его дочь Ольгу.
Вместе с сестрой Анной они насели на мать, чтобы та рассказала им о его визите.
«А чего он испугался?» – в разговор вмешалась Анна, которая усердно пряла пряжу. Мать молчала. Таня повторила вопрос: «И правда, мам, чего он приходил к нам?»
Наталья поведала дочерям, с чем был связан приход Давыдова. Аня даже перестала прясть шерсть, удивленно глядя на мать, которая в подробностях рассказала о визите Давыдова, о его домогательстве к ней со своей любовью, сказала также и о своей угрозе сдать его властям, если он еще раз появится.
Дочки обняли ее, прижались к ней с двух сторон и стали успокаивать, а младшая, Маша, добавила:
– Быстрей бы пришел наш папа и отремонтировал нам прялку, а то она сломалась совсем.
Мама Наталья тепло улыбнулась, прижала к себе дочек, погладила их по головкам и произнесла: «Ничего, хорошие мои, слава богу, что мы живы, здоровы, кончилась война и мы все вместе». Женщины сели за прялки, и они завертелись, накручивая кудель бесконечного времени – времени жизни.
В селе под названием Глинное, что затерялось в Брянских лесах, жил был паренек по имени Николай Булкин. Родился он в Петров день в 1925 году. Его отец, Никита Евдокимович, кряжистый, крепкий мужик считал себя старым революционером. Воевал он за красных и участвовал в становлении Советской власти, уважал дело Ленина, хотя коммунистом не был. О его революционном прошлом иногда напоминала ему его жена, дородная Ефросинья:
– Бегал ты, Никита, с винтовкой, да с красным бантом на груди за Советскую власть, а не добился ничего в жизни. Как командовали тобой коммунисты, так и до сих пор командуют.
Не по нутру ему были все эти коллективизации, колхозы, трудодни, налоги.
Он был крепким середняком, владел имуществом, оставшимся от отца, и хотел дальше развивать свое хозяйство, но Советская власть гнула свое, и приходилось подчиняться. В особо трудные минуты жена Ефросинья спрашивала его:
– Ну что, будешь радеть за Советскую власть?
– Буду – да! – говорил он зло.
Это была его любимая поговорка, за что в народе его назвали «Никита – буду – да!». Имел он хороший крепкий пятистенный дом с баней, овин, сарай со скотом, две лошади, сеялки, плуг, да несколько десятин земли. Хозяйство располагалось в ложбине, недалеко от реки, было у него две лодки, особо полезные в половодье. Жена досталась ему крепкая, работящая, терпеливая, все понимающая. Она родила ему четверых детей: двоих сыновей и двух дочерей. Дети росли послушными, трудолюбивыми, родители воспитывали их в любви к родной земле, Родине.
Учился Коля в местной церковно-приходской школе. Особых успехов в учебе не проявлял, но отличался усердием и внимательностью. Имел очень красивый твердый подчерк, местный дьякон, преподававший в школе церковную грамоту, доверял ему писать молитвы напоказ. В школе дети изучали Псалтырь, знали наизусть молитвы, а в большие праздники подпевали церковному хору.
Дьякон Никифор был доволен успехами Коли и смотрел на него часто с одобрением, хотя отношения у них не всегда складывались хорошо, так как домашние задания выполнялись не всегда добросовестно. Непослушных дьякон ставил в угол, на соль или на гречку. Было очень больно и обидно отбывать такое наказание, и сквозь слезы доносилось: «Я учил, но не все успел, мать много работы дала по хозяйству».
