– Нет, это не какая-нибудь особая порода, – ответила монахиня, – но все эти плоды выросли еще во времена династии Чжоу, и ныне этим косточкам по тысяче с чем-то лет. Косточка сливы – это от той самой красной сливы, которую ела красавица Си Ши. Косточка персика – это от того персика, половину которого красавец Ми Цзы-ся [358] предложил своему властелину, повелителю княжества Вэй. Косточка мандарина – от того мандарина, которым владыка удела Чу угостил советника Янь-цзы [359], когда тот приехал в Чу. Косточка финика – это из сорта козьих фиников, тех самых, которые любил мудрец Цзэн Си [360]. Эти никому не нужные косточки, побывав во рту выдающихся людей того времени, восприняли ту или иную сущность внутреннего мира этих людей, и со временем эта сущность, сгустившись под воздействием лучей солнца и луны, обрела жизненную силу, форму, образ, и косточки эти превратились в живые существа, которых вы только что видели.
– Как же так! – воскликнул До Цзю гун. – В обличии женщины и того красивого юноши, вероятно, действительно было кое-что от Си Ши и Ми Цзы-ся. Но скажите, неужели же Цзэн Си и Янь-цзы были похожи на тех двух уродов?
– Си Ши и Ми Цзы-ся, которые лишь красотой своей пленяли государей, никак нельзя сравнивать с Цзэн Си или Янь-цзы, людьми положительными, мудрыми, чьи имена всегда будут жить в потомках, – ответила монахиня. – Разве может какая-нибудь нечисть принять их образ?
– А не знаете ли вы, как далеко отсюда до Малого Пэнлая? – перебила монахиню Сяо-шань.
– И далеко, словно на краю небес, и близко, как перед глазами. Не спрашивайте у меня, а обратитесь к сердцу своему.
С этими словами монахиня спрятала косточки и вышла из пещеры.
Линь Чжи-ян и До Цзю гун проверили, все ли люди налицо, после чего все направились к джонке.
– Вот уже который раз барышню Тан спасают необыкновенные существа. И все это благодаря ее дочерней почтительности и силе ее любви к родителю, – сказал До Цзю гун, обращаясь к Линь Чжи-яну, когда джонка снова двинулась в путь. – Если верить тому, что говорила устрица, почтенный Тан Ао, наверно, стал уже бессмертным.
– Ну, если он стал бессмертным, – ответил Линь Чжи-ян, – тогда нет ничего удивительного в том, что его дочь выручают святые. Как говорится, «чиновник выгораживает чиновника», так почему же «святым не выгораживать святых»? Я вот только чего не пойму: почему это они называли племянницу богиней Всех цветов, может быть, она действительно воплощение всех цветов.
Услышав это, Сяо-шань рассмеялась:
– Я понимаю, что в одном человеке мог бы воплотиться какой-нибудь один цветок, но чтобы все цветы воплотились во мне одной… Нет, этого не может быть, а если бы даже и могло быть, то я лично не хотела бы, чтобы эта счастливая доля выпала именно мне.
– Почему же тебе этого не хочется? Цветы – это такая прелесть… Красненькие, синенькие…
– Цветы это ничто! – перебила его Сяо-шань. – В них нет никаких врожденных качеств, чтобы стать бессмертными. Мне когда-то говорили, что лисам очень трудно стать бессмертными, что им нужно много совершенствовать себя, чтобы сначала принять человеческий образ, а потом уже стать земным божеством. Ведь это двойной труд. А для того чтобы цветку переродиться в неземное существо, нужно еще больше положить трудов: сперва надо обрести какую-то основу, и лишь после этого можно думать о дальнейшем совершенствовании.
– Знаешь что, – сказал ей на это Линь Чжи-ян, – мне хотелось бы, чтобы у тебя было поменьше всяких «данных» и «основ», так будет, пожалуй, поспокойнее. А то заберешь себе там в голову всякую чепуху, и кто тебя знает… Опять еще что-нибудь случится…
В это время раздались недовольные возгласы матросов:
– Только было развернулись, и опять придется кружить!
До Цзю гун и Линь Чжи-ян бросились на нос джонки и увидели, что путь впереди преграждает гряда высоких гор.
– Когда мы проезжали здесь прошлый раз, то из-за бури даже не заметили этих гористых островов, – сказал До Цзю гун. – А тут, оказывается, сплошная цепь гор. Нет, если мы будем так кружить, то пожалуй, и через год не доберемся.
– Давайте взберемся на гору и посмотрим, нет ли другого пути, – предложил Линь Чжи-ян и велел причалить. Вдвоем с До Цзю гуном они стали взбираться по склону горы. Шли они довольно долго, и наконец им попалась каменная плита, на которой крупными знаками было написано: «Малый Пэнлай».
– Приехали, оказывается! – воскликнул До Цзю гун. – Права была монахиня: «И далеко, словно на краю небес, и близко, как перед глазами».
Тут они немедленно повернули назад, чтобы сообщить о своем открытии Сяо-шань.
Сяо-шань от радости ничего даже не сказала им в ответ и лишь зашептала молитву. Уже вечерело, и подниматься в горы было поздно.
