В хуторе Вербном привыкли уже, что время от времени, чаще весной и осенью, на большую братскую могилу у Дона приезжают из разных мест разные люди, родственники тех, кого некогда настигла в этих местах смерть. И обычно жители, проходившие мимо могилы по своим делам, старались нечаянно не спугнуть одиночества этих людей, все еще скорбящих по своим сыновьям, мужьям и отцам. Никто и теперь из проходивших мимо хуторских жителей не потревожил эту явно нездешнюю молодую женщину, которая, как только пришла сюда еще совсем ранним утром, села на суглинистом откосе, так и застыла, положив на колени руки. Вода, нагоняемая на берег низовкой, плескалась у ее ног, и ветер трепал ее черные волосы. Из-за острова солнце давно уже перекочевало через Дон и прицеливалось уже к тому проему между горбами нависших над хутором бугров, куда оно всегда уходило на ночь, а эта женщина так и сидела все на том же месте. Только перед самым вечером она вдруг очнулась и провела рукой по глазам, вставая.
За своими горестными размышлениями на могиле у сестры Настя и не заметила, как день прошел. А ведь ей до возвращения Михаила еще надо было успеть и то письмо вернуть, которое ему так и не удалось вручить Будулаю.
Когда Настя увидела, как открывшая ей дверь Клавдия изменилась в лице и страх заметался у нее в глазах, она поспешила предупредить ее, сунув руку за вырез платья:
– Ты не бойся, я ни с чем плохим не приехала к тебе. Просто мне нужно тебе отдать твое же письмо.
Вот они наконец и встретились лицом к лицу, хотя за это время и многое уже успели узнать друг о друге. Но если Клавдия все-таки уже видела Настю, пусть издалека, то Насте теперь довелось увидеть ее впервые. И с внезапно уколовшей ее сердце ревностью Настя отметила про себя: она была еще моложе, чем Настя думала, и вообще собой лучше. А это бордовое платье с белым кружевным воротничком особенно шло к ней.
– Что же ты на пороге стоишь? Входи, – сторонясь и пропуская Настю в дом, сказала Клавдия.
Уже в доме, отдавая ей замасленный пальцами Михаила конверт, Настя решила объяснить ей:
– Только ты не подумай, что письмо не попало к нему из-за меня. Он уже давно уехал с конезавода, и его не смогли найти.
– А я уже и ждать перестала, – с нескрываемой радостью сказала Клавдия.
Теперь и она могла вблизи как следует рассмотреть ту, которую до этого только издали видела в клубе на конезаводе и потом у цыганского костра в степи. Но и к клубу эта молодая цыганка подъехала тогда на мотоцикле в мужских штанах, из-за которых ее не сразу можно было и за женщину признать, и с того кургана, на котором лежала ночью Клавдия, ее нельзя было как следует разглядеть, неуловимо скользящую вокруг Будулая при полусвете костра в своем тоже неуловимо вьющемся вокруг нее, как дым, цыганском платье. Теперь же перед взором Клавдии была совсем другая молодая и красивая женщина в широко сшитом полусарафане-полуплатье с оборками, из-за которых не сразу можно было догадаться, что она уже ждет ребенка. Но ни единого пока пятнышка не заметила Клавдия на ее не по-цыгански белом лице.
– Я бы на твоем месте никогда его не перестала ждать, – сказала Настя.
И тут вдруг как знакомый отблеск скользнул по лицу Насти, и Клавдии даже показалось, что она опять отчетливо услышала: «Ненавижу ее». Взглядывая на живот Насти и сама брезгуя своими словами, Клавдия сказала:
– Об этом тебе уже поздно думать.
Настя улыбнулась.
– А он, оказывается, не так хорошо тебя знал.
Испуг и раскаяние, смешавшись, залили лицо Клавдии краской такого стыда, какого она, может быть, еще никогда не испытывала в жизни. Ей пришлось наклонить голову и, смаргивая слезы, переждать, прежде чем ответить Насте:
– Если сможешь, то, пожалуйста, прости меня. Я и сама не знаю, что это сейчас со мной.
Тут же она с удивлением подняла голову, не услыхав в словах Насти ожидаемого торжества.
– Не будем сейчас считаться, кто перед кем больше виноват. Я вон и это твое письмо не стерпела прочитать.
И после этих слов вдруг будто какая-то невидимая перегородка, разделявшая их, рухнула, упала, и им обеим сразу стало легче и проще смотреть в глаза друг другу. Клавдия вспомнила о своих обязанностях хозяйки.
– Что же ты стоишь? – сказала она, подвигая стул Насте. – Сейчас я на стол соберу.
– Нет, ничего не нужно, – отказалась Настя, хотя с самого раннего утра у нее ни маковой росинки не было во рту. – Мне долго рассиживаться нельзя. – Но на стул, подвинутый к ней Клавдией, она села.
– А куда же он уехал? – будто издалека услышала она обращенный к ней вопрос Клавдии.
– Вот этого я тебе не смогу сказать. Я и сама не знаю, – сказала Настя.
