В окна дома, выходившие во двор, ей видно было, как солнечный диск уже начинает соскальзывать за нависшую над хутором гору. Если Михаил еще не вернулся со станции «Артем» с грузом, то скоро уже должен будет подъехать и ждать ее там, в степи. Но и не могла же она уйти из этого дома, так ничего и не узнав о том, кто сперва был сыном ее родной сестры, а потом стал сыном этой женщины. И спросить у нее об этом Насте было не так-то просто. Наконец с нарочитой небрежностью она как бы мимолетно спросила у нее:
– А что, Ваня все еще при тебе живет или уже учится где-нибудь?
– Учится, – отвечала Клавдия. Но и солгать под ее взглядом она не смогла. – Но сейчас у них тут военные учения, и он дома.
Ее смятение при Настином вопросе было столь явно, что не надо было догадываться о причине его, и Настя заискивающе сказала:
– Мне ничего другого не нужно, как только взглянуть на него. Если, конечно, ты разрешишь. Все-таки и мне он не совсем чужой.
Ответные слова Клавдии прошелестели чуть слышно:
– Он сегодня обещал приехать раньше. Ты подожди чуток.
И все-таки, когда вскоре прошуршала на улице под окнами машина и простонали тормоза, смятение опять отразилось на лице у нее с такой силой, что Насте пришлось еще раз сердито скороговоркой напомнить:
– Я ведь уже сказала, что бояться тебе нечего. Ничего я ему не собираюсь говорить, а хочу только посмотреть на него.
Еще не успела после этих ее слов погаснуть на губах у Клавдии виновато-жалкая улыбка благодарности, как тяжелые шаги послышались на крыльце и открылась дверь.
– А вот и мы, – весело сказал молодой ломкий голос.
Вот и еще раз за этот день сердце у Насти вдруг подкатилось к самому горлу. Если бы не готовила она себя к этой встрече, она все равно бы сразу безошибочно сказала, что этот черноглазый молодой военный, который, переступая через порог в комнату, пропустил впереди себя другого, пожилого военного, и есть Ваня.
Ей достаточно было только встретиться с его глазами.
Тут и Клавдия суетливо бросилась знакомить их.
– Это и есть Ваня, мой сын, а это… – Она с трудом справлялась с собой, слова ее рвались в клочья: – Это…
Насте невыносимо стало и дальше смотреть на нее, слушая, как она комкает слова под удивленным взглядом этого другого, пожилого военного, и она поспешила закончить за Клавдию:
– …сестра той цыганки, которая тут у вас в братской могиле лежит.
– Здравствуйте. – Сверху вниз Ваня внимательно заглянул в лицо Насти и тут же спросил у нее: – А случайно с этим Будулаем, ну, с ее мужем, вам не приходилось встречаться где-нибудь?
Взгляд Клавдии, устремленный на Настю, был так тревожно-зыбок, что она тут же с преувеличенной твердостью ответила ему:
– Нет, не приходилось.
– Жаль, – с небрежностью в голосе сказал Ваня и, поворачиваясь к Клавдии, поинтересовался у нее: – Там, мама, у тебя нет чего-нибудь такого поесть, чтобы не слишком долго ждать? Мы с Андреем Николаевичем еще и на ночь за Дон поедем.
Если бы не эта небрежность в голосе у Вани, резанувшая слух Насти, она наверняка не стала бы переспрашивать у него, в то время как Клавдия ринулась к коробу и к посудной полке, меча на стол кастрюли и тарелки.
– Почему же тебе жаль, Ваня?
Громыхая рукомойником, он полуобернул к ней голову, явно удивленный тем, что ей, совсем незнакомой женщине, вздумалось продолжить этот разговор, и, тщательно вытирая руки полотенцем, ответил:
– Потому что тогда я бы хоть с вами мог передать этому Будулаю то, что мне давно уже надо было ему сказать.
То ли эта небрежность в голосе, то ли еще что-то другое подсказывало Насте, что не надо бы ей дальше продолжать этот разговор. Все же она не могла удержаться:
– Но может быть, мне и доведется когда-нибудь повидать его.
Михаил, конечно, уже поджидал ее в степи на горе, высунув из кабины свой чуб, но теперь уже Настя не стала отказываться, когда Клавдия поставила и перед ней на стол тарелку с борщом. Теперь они все вчетвером сидели в комнате за столом: Настя – против Вани, а Клавдия – против этого второго, немолодого военного, приехавшего с Ваней на машине. Сев за стол, он тут же и склонился над своей тарелкой, поставленной перед ним Клавдией, в то время как Ваня, медленно помешивая в тарелке ложкой борщ, отвечал Насте:
– В таком случае вы не забудьте передать ему, что у нас здесь кое-кто еще помнит его цыганские сказки. И то, как он хвалился, что уже навсегда нахватался ноздрями этого кочевого ветра, и еще кое-что.
Нет, он, конечно, не только своими глазами так напоминал сейчас Насте того, о ком все это говорил, но и звуком своего голоса: как будто какой-то ком навсегда остановился у него в горле. И еще чем-то, особенно когда он этой презрительной улыбкой пытался подкрепить свои слова, но она не удавалась ему, и лицо его оставалось все таким же юношески добрым.
– Этого я ему не стану передавать, – сказала Настя.
Ложка остановилась в руке у Вани, он поднял от тарелки глаза:
– Почему?
– Потому что этот Будулай, – в тон ему сказала Настя, – никогда не хвалится и вообще не умеет рассказывать сказки.
При этом на Клавдию она избегала смотреть.
