– На вас я, Никифор Иванович, обижаться не могу, потому что, во-первых, – он загнул на руке палец, – вы для меня самый дорогой гость, во-вторых, – он загнул другой палец, – наш бывший замкомкора по политчасти, в-третьих, – Тимофей Ильич добрался до безымянного пальца, – вам в моей председательской шкуре не пришлось побывать. А вот за казаков я тоже давно уже обижаюсь. И по вопросу о сетке согласен с вами на все сто процентов.
Никифор Иванович Привалов взметнул кусты седеющих бровей:
– О какой сетке? Ты что, надегустировался уже?
Прежде чем ответить, Тимофей Ильич оглянулся.
– А ты что же это, Будулай, так и стоишь у меня за спиной? Особого приглашения ждешь? – Он указал рукой на место рядом с собой.
– Мне, Тимофей Ильич, время остров объезжать.
– Успеешь. Я же знаю, что ты не переберешь. Садись. – И, подождав, пока Будулай, поджимая под себя ноги, устроился рядом с ним на траве, Тимофей Ильич протянул свой стакан с вином навстречу стакану Никифора Ивановича и продолжил: – Той самой сетки, через которую, как вы сказали, казаков скоро будут только интуристам показывать. – Отпив из стакана, он поставил его на скатерть, сквозь которую изумрудно просвечивала трава. – Я, Никифор Иванович, обижаюсь еще с тех пор, как мой отец с матерью, когда мы за одну ночь собрались из станицы на строительство Ростсельмаша, наказали мне ни в коем случае не проговориться там соседям, откуда наша семья. Почти всех служивых казаков тогда зачислили в контрики.
– Хотел бы я после на фронте встретиться с кем-нибудь из тех, кто их зачислил, – с бессильной яростью в голосе сказал полковник Привалов.
– Да, но и после фронта, Никифор Иванович, что-то я не заметил особых перемен. Конечно, первые года, когда наш Донской корпус только вернулся из Австрийских Альп, еще ласкали нас, а потом, как расформировали, все почти по-старому пошло.
Шелухин, который все это время, не дожидаясь, когда Тимофей Ильич пополнит его стакан, сам пополнял его, пододвигая к себе то одну, то другую бутылку, бросил из-под нависающей над ним ветки вербы:
– А кое в чем и похуже. В шестьдесят втором в Новочеркасске на площади перед бывшим атаманским дворцом бойню учинили, да еще и пустили потом слух, что зашевелилась донская Вандея.
– Все, Шелухин, перепуталось, – подтвердил Тимофей Ильич.
Никифор Иванович Привалов дотронулся двумя растопыренными пальцами до своего горла, как будто бы сам же хотел и задушить себя.
– Ах, подлецы, ну и подлецы?
Тимофей Ильич поспешил круто повернуть разговор:
– А у тебя, Ожогин, что-то стакан с раздорским так нетронутый и стоит. Не нравится тебе оно, да? И все время ты как воды в рот набрал. Толкни-ка его, Будулай.
Ожогин поднял в руке свой стакан.
– Кто же такое вино стаканами пьет? Это уже получится не дегустация, а самая обыкновенная пьянка. И если мы хотим по-серьезному разговаривать, то надо на трезвую голову. Еще неизвестно, когда опять соберемся и сколько нас к тому времени останется. – Стакан в руке Ожогина вздрогнул, и он пригубил его. Никифор Иванович Привалов в ожидании смотрел на него влажными глазами. – Даже получше, чем то, которым меня в станице батюшка причащал. – Ожогин захотел подтверждения у Ермакова: – Чистое раздорское?
Тимофей Ильич уточнил:
– С примесью гамбургского муската. Для букета.
– Действительно, букет. – Ожогин поставил на скатерть и прикрыл ладонью стакан. В непритворном изумлении, как два синих камушка, блеснули у него глубоко посаженные под бровями глаза. На миг они встретились с глазами Будулая. – Ты, Будулай, не удивляйся, что как-то у нас, у русских, получается, как у той же бабушки с внуком. Тебе эту сказку не приходилось слышать?
Будулай покачал головой:
– Нет.
– Тогда послушай. Поет бабушка про серого козлика своему внучку, а он вдруг открывает глаза и спрашивает: «Бабуня, а дедушка Ленин хороший был?» – «Хороший, внучек, очень хороший. Это он твоего дедушку с первой германской возвернул. Но ты закрой глаза и спи. Бай-бай…» Но внучек, слушая песенку, опять перебивает ее: «Бабуня, а дедушка Сталин?» – «Еще чего захотел знать. От него у твоего отца целых три благодарности в сундучке: за Москву, за Сталинград и за Будапешт. Бай-бай». Внучек посопел и опять открывает глаза: «Бабуня, а дедушка Хрущев?» – «Вот же поганец! Кто же, по-твоему, твоего безвинного дядю из лагерей выпустил? Но если сейчас же не заснешь, я тебе по заднице врежу. Бай-бай». Но внучек у бабуни оказался упорный. «А дедушка Брежнев?» Тут уже она и врезала: «Ты долго будешь из меня кишки тянуть? Вот помрет твой дедушка Брежнев, и тогда все узнаешь». – Безулыбчивым синим взглядом Ожогин обвел всех присутствующих, задерживаясь на Будулае. – Ты почему не смеешься, цыган?
Вместо Будулая ответил ему полковник Привалов:
– Это ты, Ожогин, к чему?
Ожогин бесстрашно выдержал его взгляд.
