– К тому, Никифор Иванович, что уже надоело мне до всего чужим умом доходить. Не успеваешь от сердца шкурки отдирать. Только вырастет новая, как ее, оказывается, тоже уже пора менять. Не успел я из-под Будапешта вернуться на Дон, как мне уже говорят, что все свои благодарности от Верховного я должен огню предать. Только начал в лесхозе по опушкам люцерну сеять и скотину ею кормить, как приказывают целиком и немедленно на кукурузу переходить. Стал к мамалыге привыкать, а мне моей же ложкой по лбу хлоп, чтобы я об этой «королеве полей» больше и во сне не смел мечтать. Не успевают на сердце шкурки нарастать, и оно все время болит. Ему еще надо старой болячкой переболеть, а с него опять лыко дерут. Не смотри на меня такими глазами, Ермаков. – Отпив из своего стакана глоток, Ожогин почмокал губами и вдруг, запрокидывая бороду, допил из него все вино. – Если я, Никифор Иванович, сгоряча лишнего наговорил, вы поправите меня.
Полковник Привалов, который все это время, пока говорил Ожогин, сидел низко наклонив голову, поднял глаза.
– Мне, Ожогин, еще и самому надо переболеть. Если, конечно, время позволит…
Под обрывом, на котором они сидели, уже светился из сумеречной полумглы Дон. Разряжая молчание, поболтал в руке своим стаканом с вином Шелухин.
– А вот нашего начальника острова все это совсем не касается. Правда, Будулай?
– Почему же не касается? – встречно спросил у него Будулай.
– Потому что вам, цыганам, все равно нечего терять. Вам только чтобы воля была с места на место колесить. Сегодня ты на этом острове, а завтра снялся – и опять вокруг шарика.
Ему пришлось подождать, прежде чем опять заговорил Будулай:
– До этого, Шелухин, мы три года колесили вместе с тобой.
– Но первые печи Гитлер все-таки затопил для евреев и цыган. Поэтому и тебе пришлось завербоваться в казаки.
– Меня никто не вербовал. Я из госпиталя по собственному желанию в конницу попал.
– На то ты и цыган, чтобы при лошадях.
– И по-моему, Шелухин, у нас с тобой воля одна. Ты мне еще на фронте рассказывал, как твои отец с матерью в колхозе жили.
Шелухин возмутился:
– Почему жили? Они и теперь в колхозе живут.
– Это хорошо, – с удовлетворением сказал Будулай. – Не кочуют с места на место. А теперь и цыгане должны будут всегда на одном и том же месте жить. Хотя у них и есть паспорта.
– Вот как ты разговорился, Будулай. Давай-давай, – поощрительно сказал Шелухин.
Но у Будулая уже потухли глаза, он провел рукой по лбу.
– Нет, уже все. – Вставая, он дотронулся рукой до бинокля, висевшего у него на шее на ременном шнурке, и стал спускаться с обрыва к Дону.
Проводив его взглядом, Никифор Иванович Привалов круто повернулся к Шелухину:
– На фронте я бы тебя, подлеца, за такие слова…
– За какие, Никифор Иванович? Я же ничего…
Но полковник Привалов, не слушая его, возвысил голос:
– Ты что же думаешь, если он цыган, то не человек?
Забыв про субординацию, Шелухин обеими руками замахал на него:
– Это вы, Никифор Иванович, уже возводите на меня. Я с ним три года в одном разведвзводе прослужил. Может быть, я сейчас и выразился по привычке про цыган, так при чем здесь лично Будулай? Мы с ним и после войны… Спросите у Ожогина.
Ожогин подтвердил:
– Он, Никифор Иванович, действительно не со зла.
И отходчивый Никифор Иванович проворчал:
– Пора уже от этих привычек отвыкать. У нас в корпусе кто служил? Теми же дивизиями командовал кто? Горшков – донской казак, Шаробурко – донецкий шахтер, Григорович – белорус, Белошниченко – украинец, Сланов – осетин, начальник артиллерии корпуса генерал Лев – еврей. А первый комкор Алексей Гордеевич Селиванов – чистый русак. – Никифор Иванович остановился, прислушиваясь, как взрокотал под обрывом мотор.
– Вокруг острова поехал, – пояснил Тимофей Ильич. – У него и теперь почти как на передовой.
Воспламеняясь при этих словах, Никифор Иванович опять, как на пружине, повернулся к Шелухину:
– Вот видишь, он и теперь сражается с подлецами, пока мы здесь донскую уху запиваем донским вином. Ты, Шелухин, хотел над ним посмеяться, а посмеялся над собой. Потому что если всех цыган без спроса теперь к одному и тому же месту приговорили, то и твои собственные отец с матерью почти всю жизнь в своем колхозе беспаспортными прожили. – Никифор Иванович опять прислушался, но уже повернув голову в другую сторону острова, откуда стал приближаться рокот мотора.
– Возвращается, – пощелкав ногтем по стеклу своих наручных часов, заметил Тимофей Ильич. – Ровно за двадцать минут остров объехал.
– Значит, никаких ЧП на этот раз не произошло, – добавил Ожогин.
Мотор, пророкотав уже под обрывом, заглох. Шелухин рванулся с места.
– Я, Никифор Иванович, сбегаю за ним.
Тимофей Ильич попробовал остановить его:
– Он уже идет сюда.
Но когда голова Будулая показалась из-под кромки обрыва, Шелухин все-таки бросился ему навстречу, с первых же слов виновато оправдываясь перед ним:
– Ты не сердись на меня, Будулай. Я, когда переберу, сам не знаю, что начинаю молоть. А с похмелья очнусь – и стыдно.
Песок осыпался у них из-под ног под обрыв.
– Я не обижаюсь, – отвечал Будулай.
