Ага, машинально додумала я, глядя на бумажную наклейку на обороте доски, вламывается к ним, значит, некто, снаряженный, как для крестного хода в дурдоме — в пижаме, мягких тапках и с высоко воздетой расписной доской. Как будто благословляет на непристойности какие-то! А перед этим еще под одеяло коварно заползает и волосатые ноги пытливо щупает! И как прикажете реагировать?
— Не стреляйте! — торопливо попросила я.
Тут у меня мелькнула мысль явить парням свое лицо, отбросив в сторону доску, но я отбросила не доску, а эту самую мысль, потому что из внушительной работы палехских мастеров мог получится неплохой щит в том весьма вероятном случае, если пальба все же начнется.
— Эй, ты! Руки вверх! — скомандовали мне.
— Они и так вверх! — огрызнулась я. — И между прочим, уже затекли, потому что доска довольно тяжелая! Можно я сделаю руки вниз?
— Только без резких движений! — В поле моего зрения под нижним краем доски появились осторожно приближающиеся босые ноги.
Я по возможности медленно и плавно опустила руки, но в последний момент они сами разжались, уронив доску на ноги. Не на мои — на те, босые.
— Мать, перемать, разтак ее, мать!
Лейтенант Касатиков подстреленным зайчиком запрыгал по комнате на одной ноге, образовав на диво гармоничную пару с полковником Лазарчуком, который тоже, оказывается, скакал на одной ножке, пытаясь натянуть на себя портупею — почему-то снизу, как трусы.
— А вы слаженно прыгаете! — Я не сдержала восхищения. — Почти как в синхронном плавании! Долго тренировались?
— Елена! — Лазарчук сумел произнести имя без единой буквы «Р» с натуральным тигриным рычанием. — Какого хрена?!
— Ничего так рифма, — сдержанно похвалила его Ирка, возникшая в дверях, аки фурия — вся в белой кисее и со скалкой.
Кисея красиво колыхалась, скалка размеренно постукивала по ладони.
— Я смотрю, ты еще не потерян для великой русской поэзии, Сереженька, — отметила фурия. — А что это вы все тут делаете, а? В пять минут шестого?!
— Черт, мы опаздываем! Где мои носки? — Полковник отказался от намерения украсить трусы портупеей и принялся сноровисто формировать себе более классический наряд. — Касатиков, подбери челюсть и натяни штаны, я тебя предупреждал, что тут возможно всякое, ты знал, куда шел!
— Это он сейчас о моем гостеприимстве? — хмуро уточнила Ирка у меня и крепче сжала скалку. — А я-то его кормила, поила, спать укладывала. Будильник завела, как просил, на пять утра!
— Так это ты, Брут! — Я повернулась к подружке. — Ты купила себе такой же будильник, как у меня?
— Я наконец научилась делать покупки в том китайском интернет-магазине, — смущенно похвалилась она.
— А кастрюльку купила? — заинтересовалась я. — Ту, керамическую, с лягушечкой на крышке?
— Да! И кастрюльку, и сковородку к ней в комплект, и еще такую, знаешь, бутылку с ручкой вроде кувшина, только без носика…
— Носики-курносики, — почти беззлобно проворчал Лазарчук, бочком пробираясь к выходу мимо нас с подружкой. — Касатиков, за мной!
— Не уходите, я накормлю вас завтраком! — опомнилась гостеприимная хозяйка.
— Спасибо огромное, сыты по горло, — вежливо отказался от продолжения банкета лейтенант Касатиков и выскользнул за дверь, как был, топлесс — в одних штанах.
Остальное свое тряпье он страстно прижимал к груди.
— Отличная фигура, — запоздало оценила лейтенантскую натуру Ирка. — Ноги стройные, плечи широкие…
— Пятки гладкие, — поддакнула я.
Широкие плечи лейтенанта Касатикова затряслись.
— Рыдает или ржет? — задумался мой внутренний голос.
— Не пугай мальчика, — сказала я подружке. — А то он больше не придет.
— Жрать захочет — придет, — уверенно ответила Ирка. — Где он еще поест домашних пельменей — да с дикой кабанятиной, да в такой хорошей компании?
Да, в самом деле?
Наши полицейские друзья-товарищи отчалили тихо и быстро — даже не условились с нами о новой встрече.
— Неблагодарные! — Проводив отъезжающую машину Лазарчука угрюмым взглядом из окна, Ирка с треском задернула занавески и побарабанила пальцами по подоконнику. — Ну чем займемся? Попробуем еще поспать?
— Я не смогу, — с сожалением сказала я. — Мне мой Морфей измены не прощает, уж если вылезла из постели — все, обратной дороги нет, прощай, сладкий сон!
— Сложно у вас. — Ирка хмыкнула и зевнула. — А я бы повалялась еще, но как-то опасаюсь оставлять тебя без присмотра…
— С чего бы это? — удивилась я.
— С того, что ты нынче едва не грохнула мою прелесть!
— Это Лазарчука, что ли? Или Касатикова? — не поняла я.
— Это уникальную картину работы палехских мастеров, подаренную мне бабушкой, между прочим, на десятую годовщину свадьбы!
— Это как же твоя бабушка проассоциировала крашеные яйца и могучие куличи со свадьбой? — показательно задумалась я.
Подружка покраснела:
— А вот как надо, так и проасу… Асо…
— Асса! — подсказала я, от души веселясь. — Возглас такой, издается во время особо бурных горских плясок. На свадьбе, например.
— Ты зараза, — буркнула Ирка и шваркнула на плиту полный чайник. — И все-таки я тебя люблю.
— Но не так сильно, как картину с яйцами, — напомнила я, потому что все-таки немного обиделась.
