Из разговора с мамой я выяснил, что Суховеев пририсовал к фотографии отца персональную машину, из которой он смотрел вниз с высоты жирафьей шеи.
— Сутенер, сутенер — подсовывал собственную жену! Из выгоды, из корысти… В своих интересах! А я — дура!.. Какая дура!..
Дурой мама обзывала себя потому, что написала заметку в стенгазету. Дядя Леня обвинялся в том, что предоставил фото. А тетя Зина что? Логика в маминых речах совершенно отсутствовала. Вскоре, впрочем, я заметил отсутствие таковой и в поведении остальных. А вот я сам стал повторять безумные речи своей матери!..
— Отец… Пахан, значит… Кинул маханю!.. Так, из-за одной про… фурсетки… Вечно подолом вертела!.. Даже на меня, пацана, глаз положила… Честное пионерское!.. Если бы я захотел!.. Только захотел!.. А отец был совсем не такой!.. Вот честное пионерское под салютом всех вождей!..
Вождь у нас был один, и отец тоже. Можно ли говорить про него такое! Оказалось, что можно! Мама всячески поддерживала легенду, в которую я мало верил. Она достала из ящика «зрелищное подтверждение» — фотографию, где отец сидел в обнимку с тетей Зиной. Косоворотка разъехалась на жирафьей отцовской шее. А она, профурсетка, сидела с задранным подолом легкого летнего платья, выставив свои длинные, совсем голые ноги, и нагло улыбалась. Совсем как тогда!.. Когда я посмотрел на ее ноги… И не на фото, а на самом деле…
— Смотри, сынок, любуйся! Чтобы ты никогда не посмел сказать матери, что она лишила тебя отца, сделала безбатченкой!
На снимке отец точно так же, как его дама, открыто улыбался в объектив. Значит, они были не одни, кто-то их снимал! Возможно, тот же Суховеев.
— А я и говорю: сутенер подсовывал!.. Вот и документальное свидетельство.
Снимок пары, сидящей в реденькой подмосковной рощице вовсе ни о чем не свидетельствовал! Тем не менее я говорил и говорил:
— Отец… Бросил маму… То есть фактически они разошлись по доброму согласию. Где он теперь — не знаю и не хочу…
А сам не верил в то, что говорю… Хотя со временем… Как говорил отец: «Учитель так долго вдалбливал свой предмет ученикам, что сам выучил!..» Отсутствие логики в словах матери уже не казалось мне таким страшным.
— Не веришь? И правильно делаешь! Материалов никаких!.. И не будет!.. На такого кристально чистого человека?..
Кристально чистый, который за копрами?.. С профурсеткой!
Но это уже про другое!..
В последний раз я смотрю на копры. Сакраментальное фото плюхнулось в чемодан: как же — неопровержимое свидетельство измены!.. Мы уезжаем. Насовсем. Это понимает даже наш пес… Он воет и повизгивает, точно хочет рассказать, как мы с ним предали хозяина!.. Не унеси я ключ, не приведи Малик отца к этому Адренсу, может быть, ничего бы и не было? Малик служит и вертит хвостом: виноват! Как и я, оба мы двурушники! Оба предатели!.. Особенно я. Потому что бросаю такого преданного пса… Мама сказала, что мы не можем взять его с собой, пока не выяснится, на каком мы сами свете!.. Вот выяснится!.. И я приеду за Маликом… Оставить пока у кого-нибудь?.. Никто не приходит меня провожать. И маму тоже. Друзья и подчиненные? Какие теперь друзья, а тем более подчиненные!
Когда уезжал Юрка, мать не велела мне его провожать:
— Значит так, не надо этого!..
А отец, который тогда еще был с нами, отозвался из угла:
— Пусть идет. Не презирать же ему себя потом всю жизнь!..
Но я не пошел. Потому что Юрка не захотел:
— И без тебя весело!..
Теперь я говорю ребятам его фразу. Так что провожает нас один Малик.
Он привязан к крыльцу крепким ремнем, вертится из стороны в сторону, но удавка настигает его повсюду. Кажется, что даже черное пятно перемещается с одной стороны его морды на другую, так он наклоняет морду, чтобы видеть обоих хозяев… И ни один из нас не реагирует на его визг — что мы можем сделать!.. Он рвется к нам, выносящим вещи из квартиры, той самой — замуправляющего, а потом директора кинотеатра. Он бросается к нам, но ошейник как удавка дергает его назад — и он шлепается о доски крыльца своим тяжеленьким телом — мы его хорошо кормили, было чем, слава богу!..
