— А мне что, я своего дважды потеряла: сперва до войны, когда он нас с Аликом бросил. А в войну — насовсем. Одна я осталась, так что мне вздыхать? Помирать, так уж с музыкой!..
И смотрела на Клавку, жену сапожника. Та вздыхала:
— Твоя правда, Анечка! Одной мы веревочкой связаны. Ты вот немцу сапоги подаешь, а мы с Федькой их шьем. Я и себя не исключаю. Тоже при деле. Но посмотри, сколько нас таких? Все жить хотят, есть-пить. В прежней жизни твой Генрих или мой Федька разве считались мужчинами? А теперь кто с руками да ногами, хоть какими, уже и принц. Кто тебя ужином кормит, тот тебя и танцует. Так говорили когда-то. А теперь какие танцы, забьемся в свою конуру — и пей-гуляй. Немцы моего Федьку в ресторацию не пригласят, не может он танцевать: одна нога короче другой. Вот он и глушит потихоньку, в кругу семьи! Хромой пес. Если наши вернутся, пристрелят, как дворнягу. И меня, грешную, тоже. Так что живи, пока живется! Гуляй, Анечка! Твой Генрих тоже небось тебя по ресторанам не водит. Даже в этот солдатенгейм не приглашает!
— Почему же это вы так рассчитываете? — обижалась Аня. — Была я с ним пару раз. Не понравилось — жуть! Там же одни эти… Ну, дамы легкого поведения. Кошмар! До войны у нас в ЖЭКе таких на Колыму ссылали. Я Генриху категорически заявила: это для семейной женщины, такой, как я, просто невыносимо!
— Знаем, что заявляем! Загнал он тебя в угол, бротом глотку заткнул, не пикнешь! Скажи еще, порядочный попался — Алика не обижает. А так, что и говорить, не долго нам жить. Или эти придушат, или те постреляют…
— А что делать? Судьба! — вздыхала Аня Кригер.
У Дины Осиповны, по ее словам, тоже было безвыходное положение. Ребенок дома — чем его кормить, если не работать? Лучше бы, конечно, у немцев, но туда ее не возьмут из-за прежнего мужа. У немцев с этим строго. Она, Дина Осиповна, теперь всех, кто попал в ее положение, жалеет. И даже вспоминать о прошлом не рекомендует. Так она говорила, когда к нам в больницу привезли женщину с раненой ногой. Эта больная, или, точнее, раненая, зарегистрировалась у меня в книге. Дина Осиповна посмотрела запись и сказала мне:
— Это что такое? Ты куда смотрел?
И показала на графу, где проставлялась национальность.
— А что я мог сделать? Я намекнул, чтобы она что-нибудь придумала, а она как глухая — не слышит, что ей говорят. Гордая.
— Ты небось не был гордый?
Я пожал плечами: Тумалевич тоже значилась… белоруской!
— Да, белоруска. А какая разница? Все мы по-русски говорим, вместе живем. Евреи тоже руссы, только — чернорусы. Только имена свои и остались. Ида Яковлевна — ну и имечко! Сейчас же тащи ее сюда!
Я бросился бежать, догнал Иду Яковлевну и сказал, что ей приказано вернуться.
— Приказано?
— Ну, врач сказала. Пожалуйста!
— Эта вертихвостка?
Ида Яковлевна вернулась. Дина Осиповна села против нее, положила ногу на ногу и сказала:
— Я думаю, что мы с вами интеллигентные люди?
— Мы с вами? — пожала плечами больная. — Я вас не знаю.
— Но вы солгали. Согласитесь!
— Это относительно того, что была санитаркой? Но я действительно проходила курс… Так что можно считать, что санитарка запаса. Я думала, так будет надежнее.
— Нет. Вы вот здесь солгали. Сейчас же напишите правду! Сейчас же.
— Это правда. Больше я ничего… кроме… этого… Санитарки… или медсестры… Все путаю. Это почти одно и то же…
— Единожды солгавший, кто тебе поверит. Фамилия мужа?
— Захаров.
— Уже легче. Запишите, Владислав. Национальность?
— Я указала.
— Вы что, глухая? Я спрашиваю национальность вашего супруга.
— Не кричите, я не глухая. Он русский.
— Перепишите, Владислав. Или лучше вырвите страничку. Она назвала меня на «вы». Официально. И спросила:
— Имя, отчество?
И, не дожидаясь ответа, сказала:
— Ида — это вполне можно заменить на Лида. Как звучит: Лидия! А отчество можно будет сохранить. Святой Яков — тоже хорошо.
— Вы меня раздели. Я перед вами как без белья…
— Все мы под платьем голые, сказал кто-то. Пишите. Владик объяснит вам суть операции.
Она вскочила, запахнула полы коротенького халатика, и я подумал: почему она спасает Виленскую-Захарову? Может быть, сама была в этом положении? А может, потому что интеллигентка? Интересно. И сделала все при мне. Заботится о свидетелях? На всякий случай: придут наши, и выяснится, что она не просто «немецкая овчарка», она людей спасала!
Конечно, мои рассуждения были, в сущности, не моими, а почерпнуты из книг, но, как я и предполагал, Дина Осиповна постаралась выручить Захарову-Виленскую. Когда та немного поправилась, Дина Осиповна сказала ей:
— Все хорошо. Просто прекрасно. Вот только нога не гнется.
— Помилуйте, доктор, отлично сгибается.
— А я говорю: не гнется. Я врач или вы? Вам напомнить, где вы учились? Ну, где вы проходили военную подготовку? В училище?
— В училище, — повторила за ней Захарова.
— Наверное, в театральном?
— Откуда вы взяли?
— Когда вы лежали без сознания, и, между прочим, не где-нибудь, а на поле брани, при вас были найдены документы артистки театра Красной Армии, и, стало быть, вы кончали училище.
— Где? Где мои документы? Вы их присвоили?
— А иначе быть бы вам Виленской! Выбирайте.
