Борис Никифорович нашел его чуть ли не на помойке, велел перетащить в свой кабинет, вымыть, вычистить, заново покрасить. Не беда, что половина деталей отсутствовала. Торчали рычажки, которые ничего не приводили в движение, чернели дыры без винтов, ржавела нарезка на металлических стержнях, с которых были сорваны шарики-набалдашники. Я видел в поликлиниках, как блестели никелем исправные агрегаты. Но Глазунов не собирался рвать зубы. Кресло нужно было ему для солидности. Он и бородку отпустил одно время — как-никак заведующий отделением! Но заросший, с висящими космами, да еще и с бородкой, он стал напоминать… Словом, его начали задерживать на улице патрули. Будто он сбежал из бараков. Такой оборот дел не понравился Глазунову, и он, дважды опоздав на работу, сбрил бородку. Нельзя было опаздывать на работу! Нельзя было жить, как я жил!
Избавившись от бороды, Глазунов решил придать себе солидность за счет кресла. Он взбирался в кресло и думал, что таким образом… Но его короткие ножки не доставали до подставки, он болтал ими в воздухе как мальчишка. И выглядел словно пацан, который притворяется взрослым… Иногда он влазил на свой трон, чтобы с его высоты разнести всех подчиненных. Тогда, как говаривала Федосьевна, «хоч святых вноси»! Она считала, что святых нужно вносить, а не выносить.
Федосьевна была на месте. Хмурая и сосредоточенная, она возила шваброй по грязному полу. И здесь все было запятнано коричневым… И как всегда, она напрягается и кряхтит от натуги, как старуха, швыряя щетку в углы кабинета…
Ш-ш-ш-мяк! — брызги летят во все стороны и усыпают лицо Дины Осиповны, словно бы у нее выступило множество веснушек… Тумалевич закрывается руками, как будто ей безразлично, что там у нее на лице!.. Это странно: она не кричит, не ругается, как следовало бы ожидать…
— От гыдота! — ворчит Федосьевна, не обращая никакого внимания на испачканную этой гадостью докторшу. — Напачкают и вбигають!..
Кто-то приходил и наследил в кабинете Глазунова, а самого Бориса Никифоровича не видно.
— И шо такэ он зробив, кому помишав! — вопрошает санитарка. Конечно же о Глазунове. У меня, как всегда в таких случаях, начинает болеть под коленкой. Тянет жилы что-то тревожное, лишающее сил… Сразу… Еще до того, как станет ясным, из-за чего. Как предчувствие дурной погоды. Кто-то предсказывает дождь и холода, а я — беду… Тем более что в кабинете стоит гнетущая тишина… Только Федосьевна торочит свое:
— И такое сказать: давалы чесное слово!.. Чесное слово!.. Ох ты, господи, ему давалы чесное слово!
Она на разные лады повторяет эту фразу и при этом передразнивает кого-то большого и толстого, того, кому давали это самое честное слово! Больше всего ее возмущает, что кто-то требует «чэснэ слово сэрэд циеи гыдоты»!.. Какое еще может быть честное слово! Я тоже плохо понимаю, о чем идет речь. Нам понятно: «ферботэн» — запрещается, «бэфэль» — приказ, «вег» — вон, пошел вон! Вот и весь лексикон. Я давно не слыхал такого выражения: «честное слово!» Странно даже…
Ш-ш-шмяк-шмяк! — Федосьевна водит щеткой по полу и ворчит про себя.
— Чэснэ слово!.. Все в их по-нимецьки — шыворот-навыворот!.. Здорови выходят с заведения! И хорошо!.. Нэ будуть объидать больних!..
Я начинаю понимать, о чем речь… Волна подкатывается издалека… Где-то, как шум кремней, перебираемых морем, гудит Федосьевна:
— Чэснэ слово, чэснэ слово! А где ты его узяв, тэ чэснэ слово!..
Ясно, что говорит она о тех, кто, как Трунов, ушли из больницы. Уходили, уходили, но как взялся за это я — сразу что-то произошло!.. Горечь приближающейся бури щекочет ноздри… Шум… Шум в голове. Море подкатывается к ногам, море подкатывается…
— …И не притворяйтесь идиоткой! — доносятся до меня слова Дины. Она размазывает по лицу пятна «гыдоты». Должно было случиться что-то необыкновенное, чтобы Тумалевич перестала следить за своей внешностью! И я догадываюсь что!.. Иначе… В самые тяжкие минуты она умудрялась подкрашивать губы и подводить брови…
— А ты что смотришь? — вместе с гулом моря приходят слова. — Ну нет его… Нет…
Я стараюсь увернуться от набегающей волны, если не пригнешься — сшибет с ног!.. Я не хочу падать, чтобы потом волна тащила меня по острым камням, раздирающим живот и грудь… А потом накрыла с головой и… Пока я еще слышу, хотя голоса доносятся до меня будто издалека…
«Нет его» — это о Глазунове. Его действительно нет!.. И наверное — не будет… Дина смотрит на меня, как мне кажется, с укором… Я прижимаюсь к холодному металлу кресла… Его кресла… Пластинка с насечкой на длинной выгнутой ножке колет меня в бок… Она колется, потому что на конце нет шарика… Головы…
— И как-то в момент!.. Я тилькы думала подставыть руку!.. — бормочет Федосьевна, и я ощущаю, что она говорит, хотя не знаю о чем… Волны гудят у меня в голове и несут в комнату, где множество кроватей… Кровать рядом с кроватью, кровать изгибает спинку волной, пружины — зыбью… Это казарма, где мы с Колькой меняли золотишко на харчи?.. Нет, это полиция, там избили моего друга… А я остался в стороне… В сторонке…
