Кого-то, кто не здесь, но — рядом… Совсем рядом… И это журчание — речь… Речь того, кто не может говорить. Он смотрит и журчит… Как моя бабушка и тетя… Я знаю, что хочет сказать бабушка; что я не виноват, ни на копейку не виноват в их… Она не договаривает — и я тоже… Наверное, так нужно. Иначе нельзя — они закричат — бабушка и тетя — и сразу всем станет ясно, что я виновен!.. Что-то журчит рядом, как вода, которая прибывает и прибывает… Сейчас она прорвет мол, на котором!.. Хрясь!..
Федосьевна сломала палку от швабры и, чертыхаясь, доламывает ее. Хрясь!.. Хрясь!..
— А тот черный!..
Она уже сама ломает остатки палки, которая не поддается, а Федосьевне не на чем выместить зло:
— Точно, з гестапы!..
Я понимаю, что один из немцев был в черном. Но в черном ходят немцы-танкисты. Коротенькая курточка, подпоясанная широким и таким же черным ремнем — полевая форма немецких танкистов. Но Федосьевна настаивает на своем:
— Гэстапы!.. Отут — черепа с костямы!.. Гэстапы!
Черепа с перекрещенными костями носят как раз танкисты, гестаповцев я не видел.
— Так бьють тилькы гэстапы!..
Ах, да какая разница — кто, если Глазунова нет! И его слова, как молитву, повторяет Федосьевна:
— «Я врач… Врач… Врач, а не палач!..»
— И зря!.. Зря!.. Зря! — так же, но уже как проклятие, повторяет Дина.
— «Не палач!.. Не палач!..» — Федосьевна, видимо, повторяет движения Глазунова, когда он говорил эти слова. И удары немца:
— «Врач!.. Врач!.. Врач!..»
— Хватит!.. Не надо… Не надо было!..
Она считает, что Глазунов зря «стал в позу».
— А як той — Раппер? — она не смотрит на Дину, они разговаривают так, будто не стоят рядом, а как бы издалека, и я с ужасом замечаю, что слышу все… Откуда-то… Где журчит… Моя тетя… Моя бабушка… Видимо, и Федосьевна там… Рядом с Глазуновым… Дина, которая бог знает что говорит о Телегине, но вся с ним!
— Он же восстановил всех… — Это Тумалевич, конечно, о Глазунове! А Федосьевна с ним и потому отзывается:
— А шо? Шелестеть перед шефом!..
— Ах, господи, а хоть бы!..
Дина считает, что Глазунов зря высовывался, после этого даже Рапперт стал «прикладываться» к Борису. Он тоже… Врач… А у него не исчезают! Может, и права Тумалевич: восстановил против себя всех! Даже безобидного интеллигента!..
— Тилигент? — вопрошает Федосьевна. — А зачем в морду?.. В морду!.. Перчаткамы!
Дина не отрицает: Рапперт действительно пару раз сунул Глазунову под нос свои перчатки… Но ведь и Телегину досталось, а он ничего не говорил!
Совсем как я в полиции с Колькой: «А этот тоже говорил, что немецкое командование посылает нас гра…» И ждешь: что скажут!.. Может, обойдётся!.. А потом: бабушка, тетя, Глазунов, Телегин!..
— Черный як схватил их обоих!.. И ну головамы стукать!.. Голова об голову, голова…
— Замолчите! — это Дина. Кричит. Шепотом. Никто в здании не слышит. И все-таки Федосьевна обрывает ее:
— Нэ крычы!.. Вин одын отвичав!..
Я представляю себе, как несут Бориса Гавриловича по лестнице, на которой пятна… Голова свесилась… Я представляю! С детства у мальчика обнаруживали воображение!..
— Ой, шо ж ты наробыв!..
Я резко поворачиваюсь к стене, не могу слышать этих плачей!.. Передо мной на стене плакат… Глазунов завесил больницу плакатами: «Медикаментов нет, пусть хоть наглядная пропаганда!»
…Он весь избитый, в синяках, и шея болтается как у петуха… А на плакате улыбающийся человек: «Доно — значит дарю!» Подарил!
Федосьевна вытирает глаза платком:
— И сэбэ сгубыв, и…
Видимо, она думает о себе:
— Так шо, можэ, ваш Телегин и прав…
Она смотрит на нас обоих, но отвечает одна Дина:
— Конечно!.. Пока он вины не отрицал, его и не трогали…
На плакате передо мной улыбающийся тип, здоровый и благополучный. Он вины не отрицал, и его не трогали.
— Шо ты сказала? — спрашивает Федосьевна тихо. Может быть, действительно Тумалевич сказала что-то не то?..
— Люди добрии, послушайте, шо она сказала!
Это ко мне. Кроме меня, в комнате никого. Значит, это я — люди добрые!
— Значить, не отрицав?.. Значить, признав! Выдав!.. От они и пришли!.. И черный достав пистолет и…
— Не приводил он!.. Но если объективно!
— И як!..
— Его самого привели!
— Так Никыхворовыч и упав!..
— Я объясню, я все объясню!..
— А шо тут пояснять, твий жывый, а Борис!..
— Но если объективно!..
— Его привели!
— А с ним и эти!..
— Я объясню!
— Шо объяснять? Твий жывый, а Борыса нэма!
И никакие объяснения его не поднимут!
Действительно, неловко получается! Телегин, видите ли, не артачился, не скрывал истины и если и не предал впрямую, то навел…
— На него самого навели! Бургомистр…
Это тот самый, про которого Телегин говорил, что он — порядочный человек! Нашел порядочного! Ох, Игорь, Игорь, Игореша! С кем ты имел дело! А теперь Федосьевна убивается:
— И нэма!.. А всё через вас!..
— Разве он! Телегин, конечно, растяпа, поручил машинку мальчику…
Машинка? Опять эта чертова машинка!
— …тот и принес ее к нам в больницу… Глазунову…
Это я принес машинку Глазунову! Я!
— …а за ним следили! Это все проклятый бургомистр!..
