И уже во взрослых снах я вижу, как в Африке, той самой Африке, я оказываюсь в плену у англичан. И, как я теперь знаю: у евреев. И в своих немецких робах (а нам выдали рабочие робы) мы с Колькой попадаем в плен к… евреям!.. Так что вы думаете, мне будет легче? Ошибаетесь! Плохо знаете евреев. Они скажут, что я — трижды предатель! Во-первых, потому, что поверил большевикам (то есть своему папочке!): будто они сделают все нации, в том числе и евреев, равными. Я скажу то, что все говорят: так большевики и есть евреи! Во всяком случае, многие. Вот мой отец, например. Но единственным доказательством такого равенства может служить то, что как раз его, моего папочку, «изъяли» из жизни в первую очередь. В тридцать седьмом. И идите потом доказывайте, что он сам себя посадил. Если, конечно, исходить из гитлеровской идейки «жидо-большевиков» или «еврейско-большевистского правительства». Это Гитлер таки оставил в наследство победителям. И поскольку уже трудно говорить о еврейско-большевистском, то переключаемся на «жидомасонство». Это совсем красиво: потому что совершенно непонятно. Ладно: большевики — евреи, евреи — большевики! Но масоны — откуда? Туда евреев (как в старое время — в городской сад) пускали только в Англии, да и то понемножку, в процентной норме! А получается — мировое масонство! Вот тут они, может быть, правы. Как говорится, в чем-то. Действительно, мировая нация: всюду лезет. Освобождать. Защищать. Учить уж, во всяком случае. Достаточно назвать всеобщего учителя. И вот борются за свободу… русских и других народов России! Ну, кому это может понравиться, чтоб за его свободу боролся другой? Тому, кто не делит свободу на свою и еще чью-нибудь? И как правило, получается, что она одна — свобода. А евреи — разные. И те, что воевали против немцев в этой самой Африке, могли не понять человека, который приехал бороться против тех, кто против!.. А потом кричат, как у Шолом-Алейхема: с евреями можно жить? С евреями можно лежать на одном кладбище и то подальше к стеночке!.. И потому я, и не зная, что меня в Африке ожидает такая роскошная родственная встреча, решаю, что мне этот вариант никак не подходит! И думаю, как избежать. Но попробуйте договориться с евреями, гадже или рома́ми! С этим самым Шевро. Я же хорошо знаю: цыган, если не обдурит, жив не будет! Такое племя? Нет, такая жизнь! А остальное от нее, от жизни!
Что будет: нас везут в вагоне из-под угля, где то и дело вспыхивают драки, и Шевро косится на меня своими ореховыми глазами. Все остальные слушались Шевро и помалкивали. Ели что давали, отъедались за голодные месяцы оккупации. Наверное, и обо мне кто-нибудь подумал: ест и молчит! Но не так-то просто ринуться в дымчатую неизвестность за решетку окна из охраняемого и сытного вагона.
Немцы это понимали. Даже то, что Колька носил за поясом молоток, не вызывало возражений. Молотком можно было, как выражался мой школьный приятель, «хорошо долбануть по кумполу», по голове, но он и сам не спешил «долбать». А когда все же поддел решетку окна змеиными металлическими жалами молотка, приклеился к стенке и съехал вниз на подгибающихся ногах. Я держался за его перекрученный ремень, и запах пота, только этот едкий запах, выдавал его.
Я тащился за ним как неуклюжая баржа за буксиром. Большая роскошь: не слишком-то много у каждого из нас было сил! Угольная пыль залегала в морщинах и впадинах наших лиц, делая их безнадежно старыми. Таким старичком вспоминается мне и Колька, хотя он был опять самым активным. Попытался вывести всех из вагона.
Я вспоминаю морщины и запахи! Своих морщин я не видел, и мне казалось, что я по-прежнему тот школьник, челке которого нечего прикрывать. Но вспоминается мне, как интеллигентный мальчик, то есть я, заскакивает в трамвайный вагон. На заржавевших рельсах у нашего дома навсегда остановилась «шестая марка», как это называлось на языке нашего города. Стекла вышиблены, двери сжались гармошкой. На полу кучи, которые весной должны были смердеть так, что к этому «общественному туалету» страшно подойти даже нам — самым немытым и вшивым. Сесть по надобности в этой клетке, из которой, кажется, только что вывели целое стадо диких зверей, тошно. И все-таки я помню: из «шестой марки» выскочил тощий шкет, то есть я, придерживая штаны и оглядываясь! Зря боится, немцы тут ни при чем: станут они следить за тем, как интеллигентный «в прошлом» мальчик (у нас уже появилось прошлое) вылезает из звериной клетки! Сам помрет. А сортир прикажут залить хлоркой — антисанитарик! Не за нас боялись, за себя. Я же не только за себя — за ребят.
Если я слабак, это худо для всех. Не умеешь цепляться за жизнь (хотя они давно не стриженные, длинные, толстые — когти) — твое дело, но можешь подвести других! Шевро давно «купил» это, как все про меня понимает, будто знает, как я попадал в облавы и как меня «посылали». И он посылает. Все посылают. Кроме Кольки. За него я и держусь, когда он всаживает свой молоток в решетку окна. Не опоздать бы, не замешкаться: бросят, оставят, раздавят. И Колька не поможет.
